Глава девятая

Москва. Утро

В наушниках играет Ассаи:


Возможно, мы не правы, но ты не бойся,
кидая напалм в окна посольства.

1

Я проснулся от ощущения, будто осень кончилась и если выгляну в окно, то там будет лежать снег. Ощущение было очень отчетливым. Я даже чувствовал запах этой начавшейся зимы.

Выбравшись из-под одеяла, я дошлепал до окна. Разумеется, никакого снега не было. Снаружи была Москва, над домами торчали строительные краны, а еще выше было ясное осеннее небо. Дождь остался семьюстами километрами северо-западнее. В городе, из которого я уехал. Может быть, насовсем.

Как был в трусах, я дошел до кухни и выкурил сигарету. Потом умылся и выкурил еще одну. Кирилл так и не проснулся. Ночевать я приходил в его московскую квартиру. Парень жил один и не возражал выделить мне кресло-кровать. В Москву я переехал еще на прошлой неделе, и пока все шло неплохо. Скажем, сегодня с самого утра мне предстояло рулить в Останкино, чтобы принять участие в съемках телепередачи.

Знаете, все мы, петербуржцы, конечно, патриоты собственного города. Любовь к архитектуре в стиле модерн для нас что-то вроде языческой религии. Но иногда так хочется все поменять. Петербург — крошечный город, и год за годом видеть одни и те же лица надоедает. В Петербурге нет ни единого нормального средства массовой информации, и это достает, ведь я как-никак журналист. Петербуржцы надменны и неулыбчивы, а единственной возможной погодой у нас является дождь. Короче, я уехал. Долго объяснялся с женой, а потом все-таки купил билет на поезд и уехал. В том же вагоне, что я, ехали комик Гальцев, группа «Король и Шут» и актриса Лиза Боярская. Петербуржцам нравятся сладкие московские денежки.

Чувствовал я себя от всего этого скверно. Зато, едва сойдя с поезда, сразу получил несколько предложений по работе. Причем зарплату мне обещали такую, что неудобно даже говорить. За первые три дня я раздал столичным телевизионщикам четыре интервью, и все они искренне считали меня звездой. А в Петербурге я уже лет сто не был никому интересен.

Люди вокруг были приятными, погода теплой, с неба светило солнце, и жизнь понемногу разворачивалась улыбчивой стороной. По крайней мере я хотел на это надеяться.

2

Когда Кирилл все-таки проснулся, мы вместе выпили кофе. А потом я поехал в Останкино. Кирилл спросил, уверен ли я, что не заблужусь? Я сказал, что если что — позвоню. В Останкине я бывал много раз. Дорогу вроде бы помнил. А если бы вдруг забыл, то можно было бы просто прислушаться и идти на звук. В стране, в которой давно уже ничего не работает, грохот на полных оборотах функционирующей фабрики должен как минимум обращать на себя внимание.

По дороге я думал о том, что из всего советского наследства к сегодняшнему дню выжили только нефтепроводы и ТВ. Позавчера я на такси проезжал мимо Кремля. Он смотрелся как съежившийся пенсионер. Даже я еще помню времена, когда решения, которые здесь принимали, повергали мир в трепет. А сегодня это просто такой Диснейленд, и большая часть того, что строили при большевиках, проржавела и выкинута. Заводы закрыты, сельское хозяйство сдохло. Космодромы выглядят как декорация треш-боевиков. Военных баз в теплых краях давно не осталось, и даже срок хранения последних ядерных боеголовок истекает всего через три года. Зато наши нефтепроводы — самые нефтепроводистые в мире. А уж бюджеты русского телевидения превосходят даже бюджет отечественного военного флота.

В ватной спросонья голове вертелись сценарии романов, которые я никогда в жизни не напишу. Я думал о том, что фиг с ними, с боеголовками. Победы в войне давно уже одерживаются не на поле боя, а на экране ТВ. Осознав это, руководство страны рано или поздно махнет рукой на закупку вооружений и бросит-таки все силы на куда более важный информационный фронт. Я вылез из метро, закурил сигарету и представил, как это могло бы выглядеть. Премьер вызывает на секретное совещание финансовых воротил. Щуря стального оттенка глаза, он объясняет задачу: отныне никаких яхт и бриллиантов. Футбольную команду «Челси» продать и вложить вырученные средства в новый проект. Олигархи кивают лобастыми головами и засучивают рукава.

Через полгода в руки подставных фирм переходят основные американские газеты и информагентства. Еще через девять месяцев выкуплены телеканалы, а потом наконец и Голливуд. На следующее утро американский президент открывает газету, а там, прямо на первой полосе, все аналитики мира советуют НАТО самораспуститься. Он решает, что сошел с ума, и включает телик, да только там по всем программам белозубые русские десантники стоят на страже стабильности и переводят через дорогу старушек. Чтобы хоть как-то успокоиться, президент отправляется с женой в кино и попадает на картину, в которой туповатые янки поголовно мечтают эмигрировать в РФ, но не могут достояться в очереди на получение эмигрантской карты: их постоянно опережают смекалистые узбеки. Президент возвращается в Белый дом и пускает себе пулю в лоб. Русские олигархи получают по медали и личное рукопожатие от премьера. По всем американским кабельным каналам отныне и навсегда транслируется «Голубой огонек».

3

У входа в «Останкино» стоял постовой милиционер. Пропускной режим он контролировал так же строго, как его дедушка где-нибудь в воротах норильских лагерей. Такого количества постовых милиционеров, охранников и вообще людей, перекрывающих входы-выходы, я не видел ни в одном государстве Африки. Спорить с милиционером было бесполезно. Он велел мне ждать, и я стал ждать. Через некоторое время из глубин телецентра выплыла молодая администраторша с моим пропуском в руке. Она что-то дожевывала.

— Пойдемте. Спасибо, что пришли.

Было видно, что ей абсолютно по херу, пришел я или нет. Поскольку до начала записи оставалось еще какое-то время, девушка отвела меня в телевизионный буфет на втором этаже и сказала, что пока я могу посидеть здесь.

Я сказал:

— Спасибо.

Денег на кофе не было. Вернее, какие-то деньги из взятых из Петербурга еще оставались. Но их хватало только на одну чашку, а я вечером собирался сходить в кино, а перед этим рассчитывал еще посидеть в «Coffee House», так что за бешеные бабки покупать телецентровскую бурду мне совсем не хотелось. Я сел за столик и подумал, что как все-таки обидно: популярность отнюдь не всегда конвертируется в бабки. Ну кто поверит, что, выйдя со съемок на телевидении, главный герой шоу станет потом долго искать деньги на билет в метро?

За пару столиков от себя я разглядел знакомого литературного критика и пересел к нему. Парня звали Слава, и, как обычно, он был уже немного пьян с самого утра, но виду не подавал. Слава славился эксцентричностью. Я сказал ему «Привет!», а он в ответ спросил, мог бы я, это самое, с писательницей Устиновой?

Я вытащил из кармана сигареты и подумал над его вопросом. Потом сказал:

— Купи мне кофе.

— Куплю. Садись вот сюда. Сейчас куплю. Но ты скажи: мог бы?

— Не знаю. Думаю, что нет. Ты же знаешь, я женат.

— Ну и что? Вопрос не подразумевает морального аспекта. Я чисто о физиологии.

— Ты покупаешь кофе или нет?

— Я вот думаю, что смог бы. Что-то с личной жизнью у меня в последнее время вообще не фонтан.

Девушка-официантка наконец поставила передо мной чашку эспрессо. Он был горячий. Писательница Устинова была неглупой и даже, в общем, симпатичной женщиной… Как-то она подарила моей жене свой новый роман. Написала на нем: «Замечательной жене замечательного парня». Ну или что-то вроде этого… Нет, точно не смог бы.

Я рассматривал пустую чашку из-под эспрессо. Той было нечего мне сказать. Слава вытянул длинные ноги в проход. Остальным посетителям кафе приходилось через них перешагивать, но Слава не обращал внимания. Носил он дурацкие серые джинсы. У меня когда-то тоже были такие. В те годы, когда я жил еще беднее, чем сегодня.

Слава спросил, в какую именно передачу я пришел. Если честно, я не знал в какую. Вчера вечером на мой мобильный позвонила телевизионная администраторша. Она спросила, мог бы я подъехать, я просто согласился. По-телевизионному бодро произнес: «Запросто!» Спросить, как называется ее передача, в голову мне не пришло. Сам я телевизор не смотрю вообще никогда. И чем ее ТВ-шоу отличается от остальных, все равно бы не понял.

— Совсем не помнишь названия?

— Говорю же, нет.

— Зря ты так безответственно. Это, между прочим, вопрос твоей личной карьеры.

Не рассмеяться Славе прямо в лицо стоило мне больших усилий. Применительно к себе слово «карьера» я не употреблял за последние десять лет вообще ни разу. Мы помолчали, а потом Слава рассказал про то, как недавно нюхал кокс. Об этом слушать мне было и вообще неинтересно. Весь мой опыт общения с кокаином ограничивался заблеванной урной у входа в петербургский клуб «Underground».

Лет десять тому назад вышел роман Пелевина «Поколение „Пи“». Литературным критикам он очень понравился. Особенно они отмечали там одного очень второстепенного персонажа — мерзкого и продажного литературного критика. Каждый более или менее заметный критик примеривал этого героя на себя. Несколько лет подряд любая моя беседа с этими ребятами начиналась с их вопроса:

— Читал, чего про меня Пелевин написал?

Когда тот же вопрос задал мне пятнадцатый знакомый подряд, я сходил-таки в книжный магазин, купил пелевинскую книжку и внимательно ее прочитал. Персонаж был действительно мерзкий. Даже более мерзкий, чем реальные московские критики. Почему сходством с ним нужно было гордиться, понять я так и не смог.

Может, дело в том, что критика у нас в стране вовсе не подразумевает влияния на процесс? Скажем, в Германии если твою книжку похвалит известный критик Райх Ранницкий, то дальше о хлебе насущном можешь не париться. Гонорарами ты обеспечен до пенсии. Потому что слово Ранницкого — это действительно приговор. А у нас критики думают так: интересно, если я дам пендель какой-нибудь знаменитости, то, может быть, хоть кто-то заметит и меня? Ну хоть кто-нибудь, а?

Русская пресса не делает звезд, а живет за их счет. Редактора журналов месяц за месяцем ставят на обложки одних и тех же Шнура с Ксенией Собчак, потому что надеются: позарившись на обложки, их журналы хоть кто-то купит, а их все равно никто не покупает. Единственное медиа, которое хоть на что-то влияет, — это ТВ. Если ты собираешься хоть что-то собой представлять, тебе сюда. Пусть ты станешь вести какое-нибудь кулинарное шоу или хотя бы читать прогноз погоды… Пусть ты даже не будешь ничего вести или читать, а просто мелькнешь в массовке… Это не важно… Популярность твоя все равно будет выше, чем у всех, вместе взятых, критиков страны. Тот, кто появляется на экране, становится звездой. Только тот, кто появляется на экране, и становится звездой.

Именно поэтому литературный критик Слава не читал романов и не морщил лоб о судьбах литературы, а с утра пораньше торчал в останкинской кофейне. Да и сам я приехал сюда из этих же соображений.

4

В кафе зашла девушка-администраторша. Она поискала меня глазами, нашла и кивнула головой: нам пора. Я поблагодарил Славу за то, что он угостил меня кофе. Он не ответил. Судя по глазам, парень все еще думал о теле писательницы Устиновой.

Администраторша отвела меня к гримеру. Прежде чем идти в студию, нужно было припудрить лицо. Эта стадия мне особенно не нравилась. После записи смыть грим я каждый раз забывал. В метро пассажиров прижимало ко мне вплотную, и когда они видели, что у меня, взрослого мужчины, на лице косметика, то реагировали, бывало, бурно.

В соседнем кресле пудрили боксера Валуева. Вблизи тот был просто нереально огромен. Вокруг него суетился администратор, который казался представителем другого биологического вида. Выглядел он, скажем, как собака рядом с лошадью.

В самой студии было очень жарко. Пудра моментально стекла с моего лица. Все вокруг суетились и бегали, голос режиссера в динамиках отдавал непонятные команды, операторы двигали туда-сюда осветительные приборы. Впрочем, насколько я мог понять, дело понемногу двигалось. Все-таки это было «Останкино» — нервный центр и главная фабрика страны. Не чета какому-нибудь петербургскому телевидению. Вот там нравы царили либеральнее некуда. Помню, когда я был на петербургском телевидении последний раз, мне сказали, чтобы я садился вон на тот диванчик: сейчас они отыщут режиссера и можно будет начинать. Я дошел до дивана и обнаружил, что там спит здоровенная бабища. Она была вдрабадан пьяна, лежала, запрокинув лицо, и похрапывала. Как оказалось, это и была та самая режиссер, которую все искали.

Ведущим сегодняшнего шоу был Андрей Малахов. Даже не смотрящему телевизор, мне было известно, что он главный телеведущий страны. Гости уже сидели в ряд на диванчике. Вежливый молодой человек посадил меня к ним и прикрепил к моей футболке микрофончик. Попросил сказать пару слов.

— И уберите, пожалуйста, наушники от плейера.

— Зачем?

— Они могут дать помехи на наш микрофон.

— Мой плейер выключен.

— Да? Но вы все равно уберите их, ладно? Это немного странно выглядит. Вы сидите в студии, а на шее у вас висят наушники… Смотрится глуповато…

Я промолчал. Мне было абсолютно наплевать на то, как это смотрится. Наушники, в которых круглые сутки бубнил грустный петербургский хип-хопер Ассаи, были последней ниточкой, которая связывала меня с промокшим домом.

Сидящая рядом девушка спросила, не в курсе ли я, о чем будет идти речь. Девушка была смутно знакомой. Возможно, она была звездой кино или светской львицей. Девушке было хорошо известно, сколько разных прекрасных вещей можно купить, если у тебя есть деньги, и большую часть этих вещей она уже успела купить. Губы у девушки были накрашены ослепительно яркой помадой. Я улыбнулся ей и сказал, что без понятия. Она повернулась к соседу с другой стороны и задала тот же вопрос. Девушка не поленилась приехать в студию и три часа просидела в кресле стилиста. При этом она понятия не имела, о чем станет говорить. Какая разница, ведь суть не в этом, а в том, что твои яркие губы покажут по телику.

Собираясь утром идти в студию к лучшему телеведущему страны, каждый из нас, сидящих на диванчике, думал, будто вытянул счастливый билет. Это было правдой: билет оказался действительно счастливый. Да только никто, кроме нас самих, об этом никогда не узнает.

Говорят, в России очень мало звезд. Из передачи в передачу, с обложки на обложку кочуют одни и те же рожи. Это тоже правда: звезд действительно немного, но это бы еще полбеды. Настоящая же проблема в том, что немного и зрителей. Всех на свете интересуют лишь они сами. И то, чем занимаешься ты, интересно лишь тебе самому. Можешь хоть вывернуться наизнанку — зрителей не будет.

Единственное, что интересует русского телезрителя, — это чтобы кто-нибудь стоял на сцене и громко ругался матом. Вот за такое шоу телезритель отдаст многое. А уж если вдобавок к основному зрелищу подадут и еще хоть что-нибудь, то шоу сразу станет культовым. На этом построена вся современная отечественная культура. На сцене стоит и громко ругается матом певец Шнур и плюс под его музычку можно поплясать — это культовая группа «Ленинград». На сцене стоят и громко ругаются матом комики со странными кличками и плюс под их остротки можно поржать — это культовое ТВ-шоу «Comedy Club».

Черт побери! Ну почему за свою длинную жизнь я так и не выучил ни одного оригинального матерного ругательства?

5

Голос режиссера в динамиках велел всем приготовиться. Малахов вышел на середину студии и замер с микрофоном в руке. Глаза у него были серые, как Петербург. Впрочем, возможно, это были контактные линзы. Заиграла музыка, и Малахов громко сказал телезрителям: «Здравствуйте!»

Как оказалось, темой передачи были сложные межнациональные отношения. Энергичным голосом Малахов читал со стоящего перед ним телесуфлера:

— Некоторое время тому назад в теленовостях показывали репортаж про пожилого немца. По молодости тот служил в гитлеровской авиации, а в начале нынешнего года, уже совсем старым, купил билет в те края, которые когда-то бомбил. Он приехал к людям, которым когда-то принес страдания, и извинился. Сказал, что виноват. Его никто не заставлял так поступать: прощение было необходимо лично ему. Об этом мы и станем сегодня говорить.

Свет приглушили, и музыка сменилась с пафосной на лирическую. Сперва я подумал, что за то время, пока я отсутствовал в стране, все изменилось. И даже непроизвольно заулыбался. Неужели главный телеведущий страны собирается сказать по главному телеканалу страны о том, что и нашей стране есть за что извиняться перед соседями?

Недавно я возвращался в Россию транзитом через Украину. В ожидании самолета три часа просидел в киевском аэропорту Борисполь. В зале ожидания там ловилось сразу два русскоязычных канала. По первому показывали фильм «Брат-2» (в котором актер Сухоруков убивает мерзкого украинца со словами: «Вы мне еще за Севастополь, суки, ответите»). А по второму — кино «72 метра» (это тот фильм, где честные русские моряки отказываются служить в украинском флоте, потому что Родина за сало не продается). Я курил свои сигареты, таращился в экран и думал: почему именно эти два фильма? Почему из тысяч отечественных фильмов своим ближайшим соседям наше ТВ показывает именно эти картины?

Впрочем, как оказалось, я просто неправильно понял мысль ведущего. Имелось в виду, что извиняться все вокруг должны как раз перед нашей страной.

— Этот немецкий летчик посетил несколько стран. Но вот к нам приехать так и не собрался. Почему-то он решил, что перед нашей страной он может не извиняться. Итак, тема нашей сегодняшней передачи: откуда берется такая нелюбовь к России? И я адресую этот вопрос сегодняшним гостям студии.

Малахов подошел поближе и стал подносить микрофон к лицам гостей. Он был как фея-крестная: взмах палочкой и терпеливые золушки на диване превращались в медиа-принцесс. Увидев прямо перед лицом микрофон, сидевшая слева от меня красотка привычно прикрыла глаза и вытянула губы навстречу. Мне показалось, что вот сейчас она лизнет шишечку малаховского микрофона.

Девушке очень хотелось стать звездой. Ради этого она была готова на многое. А я уже нет. Когда-то мне казалось, что это не сложно. Сделай хоть что-нибудь выдающееся, и твое лицо тут же окажется на обложках. И в телеэкране. Тогда я еще не знал, что звезду с неба тебе дают подержать ровно на тридцать секунд. А потом ее надо передать дальше по шеренге. Девушка с усталыми губами будет звездой, только пока Малахов будет стоять перед ней со своим задорно задранным микрофоном. Сам Малахов задержится на экране подольше, но рано или поздно оттуда исчезнет и он. Ведь когда-нибудь все равно придет парень, микрофон которого окажется подлиннее и позадорнее.

Именно из этих соображений три с половиной года назад я и уехал в свою Африку. Доставшуюся мне звезду удерживать я не стал. И она погасла. А у тех, кто все-таки стал ее удерживать, она тоже погаснет, но перед этим они еще и потратят кучу сил на то, чтобы она продолжала гореть. Прежде мне казалось, будто популярность должна приходить как-то сама. А оказалось, что это работа. Браться за которую мне совсем не хотелось. Мне хотелось, чтобы людям было интересно то, чем я занимаюсь, а сидеть в экране просто потому, что больше мне негде сидеть… Уж лучше я еще раз съезжу в дельту Нигера.