Я огляделась по сторонам — разбегаться, кажется, никто не собирается. Марина почти спокойно, только немного слишком многословно рассказывает женщине-врачу, что и как происходило, остальные собираются небольшими группами, жмутся по стеночкам… в полный голос никто не разговаривает, но все активно перешептываются. На диване, у стены, сидит бледный Молчалин, с двух сторон его держат за руки Чацкий и Лиза. Как же их на самом деле зовут? Надо же, не помню! Надо бы уточнить, а то нехорошо как-то. А Рестаев где? А, вот они с Феликсом Семеновичем, в зале, на первом ряду! Я спрыгнула со сцены и подошла к ним.
— Рита? — Андрей Борисович поднял на меня покрасневшие, совершенно больные глаза. — Вы слышали? Эта женщина, врач, она сказала — суицид. Но суицид — это же самоубийство, так?
— Андрей… — Феликс Семенович мягко обнял его за плечи.
— Нет, Феликс, подожди, не мешай мне! Я должен объяснить, а то Рита может вдруг поверить! Рита, поймите, это совершенно нелепое предположение! Галя и самоубийство — это… это… это две вещи несовместные, вот!
— Как будто убийство лучше. — Директор сказал это очень тихо, но Рестаев услышал и, встрепенувшись, горячо возразил:
— Какое убийство? Это невозможно! Галя, она же… чистейший, вы понимаете, светлейший человек! Ее все обожали, вы поговорите с людьми, никто ведь о ней дурного слова не скажет, ни один человек!
Ведущая актриса, жена главного режиссера — у Галины Костровой просто по определению должна быть масса если не врагов, то просто недоброжелателей! Я с сомнением посмотрела на Андрея Борисовича и перевела взгляд на Феликса Семеновича. Он ответил мне кислой улыбкой и пожал плечами. Дескать, не спорить же с человеком в такую минуту. Тем более о покойнице речь.
Так что я тоже только покивала сочувственно и обратилась к директору:
— Полицию уже вызвали, и будет лучше, если все останутся на своих местах.
— Что, простите? — Похоже, стрессовая ситуация подействовала и на него. Конечно, в жизни директора театра нестандартные ситуации не редкость, но убийство, это уже слишком даже для закаленной нервной системы.
— Я говорю: нужно сообщить людям, что никто не должен уходить из театра, полицейские наверняка захотят поговорить с каждым, кто присутствовал на репетиции. И вахтера нужно предупредить, чтобы никого не выпускала.
— Понятно, понятно, конечно, — часто закивал он, — вы правы, это необходимо сделать. Вы займетесь?
— Будет лучше, если это сделаете вы, — мягко возразила я. — Я здесь случайно оказалась, а вы — лицо официальное.
— Ох… — Феликс Семенович потер лоб свободной рукой. — Совсем ничего не соображаю. Конечно, вы правы. Сейчас я… вот только… — Он убрал правую руку с плеч Рестаева и встал.
Андрей Борисович, словно маленький ребенок, тут же ухватил его обеими руками за запястье:
— Куда ты?
— Рита совершенно права: скоро полиция подъедет, надо всех собрать… Риточка, вы побудете пока с Андреем Борисовичем?
— Лучше, если с ним останется кто-то более близкий. — Наверное, со стороны я выгляжу слишком черствой. Да что там, я действительно сильно изменилась за годы работы в «Шиповнике», и чужое горе меня уже не трогает так, как раньше. Но я же профессионал, и моя работа — искать преступников, а не сочувствовать.
— И опять вы правы. — Феликс Семенович нервно огляделся по сторонам. — Мариночка! Подойдите, пожалуйста!
Марина оглянулась, сказала что-то врачу и, уверенно шагая, спустилась со сцены. Ее место около медиков заняли сразу трое — две женщины и мужчина — и начали что-то рассказывать, оживленно жестикулируя.
Здравомыслящей Марине не пришлось ничего объяснять — она сама поняла, что нужно делать. Женщина ловко разжала пальцы Рестаева, судорожно вцепившиеся в запястье Феликса Семеновича, присела в соседнее кресло и приобняла режиссера за плечи. Глубоко вдохнула и неожиданно запричитала:
— Ой, да что же это такое на белом свете творится! Ой, да как же это, как такое случиться могло? Да что ж наша Галочка, красавица наша, умница, да неужели ж, правда, она глазоньки свои закрыла!
Она выпевала это негромко и очень, как бы это сказать, профессионально, но для меня это выглядело настолько странно и непривычно, что я замерла, вытаращившись на нее.
Марина покосилась на меня и, не прерываясь, слегка кивнула — дескать, идите по своим делам, здесь я справлюсь. Феликс Семенович тоже осторожно коснулся моего локтя:
— Пойдемте, Рита. Мариночка знает, что ему сейчас необходимо.
А ведь действительно, Марина знала. Рестаев привалился к ней, расслабился и, наконец, заплакал.
Мы вернулись на сцену, и директор каким-то особенным голосом — вроде и не слишком громко, но, без сомнений, слышно его было даже в самых дальних уголках зала — объявил:
— Минуточку внимания!
Все замолчали и обернулись к нему. Феликс Семенович кашлянул и продолжил:
— Друзья! Нас постигло страшное горе. Галочка… Галя Кострова… — Он всхлипнул и быстро смахнул ладонью слезы. — Вы все видели и понимаете, что Галя… — Голос его сорвался. Несколько мгновений он боролся с собой, потом сделал глубокий вдох и перешел к делу: — Сюда едет полиция. Они захотят поговорить с каждым, кто был на репетиции…
— И со всеми, кто в это время находился в здании театра, — подсказала я.
— И со всеми, кто в это время находился в здании театра, — послушно повторил Феликс Семенович. — Поэтому попрошу: никому не расходиться! Это займет… — Он покосился на меня и уточнил одними губами: — Сколько времени это займет?
— Несколько часов, не меньше.
— Несколько часов, не меньше. Так что, если кому детей из садиков забирать, звоните родственникам, знакомым… пусть решают этот вопрос.
— Хорошо бы сразу список присутствовавших в зале составить, — тихо намекнула я. — Полиции пригодится.
Конец ознакомительного фрагмента