— Может, не надо? — робко спрашивает мама и сильнее цепляется пальцами за ладонь Серого. — А вдруг там бандиты?
— Бандиты, которые заманивают к себе романсом Рахманинова «Здесь хорошо»? Я хочу посмотреть на этих интеллигентов! — насмешливо тянет Тимур.
Прапор окончательно определяется и, спустив Верочку на землю, командует:
— Группа, кругом! Раз-два!
Шеренга мгновенно разворачивается. Прапор с Михасем вновь подхватывают Верочку в качели, и путь продолжается. Спустя пару минут из золотистых всполохов и ржавой пелены проступают старый дорожный указатель с неразличимой надписью и поворот. Едва слышимая музыка становится чуть четче. Серый кивает:
— Да, она идет оттуда.
Мама нервно сжимает его пальцы и громко говорит:
— Мне что-то не по себе. Может, ну их? Давайте не будем встречаться с этими людьми.
Но дорожный указатель уже остался позади, и узкая дорога ведет их к источнику звука. Необычно опрятная, несмотря на трещины и выбоины, в которых видно землю. Словно кто-то ее кропотливо, неспешно и постоянно чистит.
Глава 2
— Почему поворот не указан на карте? — спрашивает Олеся.
— Так бывает, когда деревня умирает, — поясняет Верочка. — Дома есть, а все люди, например, давно переехали и не возвращаются. Если деревня стоит пустой какой-то срок, ее убирают с карт, — она на мгновение замолкает, задумавшись. — Должно пройти… Эх, не помню.
Хмарь все еще густая, но песню слышат уже все, а не только чуткая молодежь. Тонкий чистый звук, похожий на пение скрипки, разбавляется то ли фортепиано, то ли синтезатором. Порой мелодия сбивается, замолкает на половине произведения, начинается заново или меняется до неузнаваемости. Тимур радостно называет имена, сыплет непонятными названиями вроде «Этюд соль минор» и прибавляет шаг.
— Это не запись! Это живая музыка! — говорит он. — Там точно конец хмари!
Ему явно очень интересно, как в такой глуши сохранились инструменты и кто так беспечно играет совсем рядом с опасной полосой.
— У них там динамики стоят, что ли? — шипит Тимур то ли восхищенно, то ли возмущенно.
Дорога гладко стелется под ноги уже почти полчаса, а они всё еще не дошли до источника звука. Неизвестные музыканты успели полностью проиграть несколько композиций и вернулись к романсу «Здесь хорошо». В ржавой хмари, в сумеречном лесу нежные звуки звучат дико и сюрреалистично. Жутко, потому что никакие живые инструменты не способны играть так громко, даже с учетом эха.
Чем ближе они подходят, тем сильнее боится мама. Она тяжело дышит, ее пальцы дрожат и судорожно подергиваются. Эта тревога передается и Серому. В звучании есть что-то жутковатое, неправильное.
Прапор и Михась замедляют шаг — тоже чувствуют, — но тут же получают ободряющий «пинок» от Тимура:
— Двигаем быстрее!
— Знаешь, Тима, нам что-то расхотелось туда идти, — шепчет Верочка.
Прапор и Михась соглашаются. Они несколько раз спускали Верочку, но отдохнуть не успевали и сейчас уже покачиваются от усталости, а руки у них дрожат. По-хорошему, Тимуру и Серому пора их сменить, но пока команды нет, они молчат.
— Двигаем! — бодро говорит Тимур. — Звука не смущаемся. Это терменвокс. Он всегда жуть нагоняет.
У него музыкальное образование, ему верят и идут дальше. И вот, наконец, среди деревьев мелькает просвет. Свет закатного солнца высвечивает длинную каменную ограду, полуразрушенную, заросшую мхом. Она похожа на земляной вал, обмануться не дают только фигурные столбики. Дорога разветвляется, заворачивает куда-то влево и теряется в лесной глубине. Они идут по широкой ухоженной части дальше — и им навстречу из рыжей хмари проступает украшенная затейливыми завитушками арка. Ворота открыты настежь. Из них летит музыка, видно свет.
Они радостно делают несколько шагов к арке — и вдруг хмарь резко кончается. В глаза сразу же бьет чуть не звенящий от чистоты воздух, полный свежести и закатного света. Серый моргает, привыкая, смотрит на арку и первое, что видит на ней, — округлую табличку. Пропустить ее невозможно — она яркая, блестящая, начищенная до такой степени, что почти сияет.
Все делают еще несколько шагов и с облегчением встают почти под ней.
— Хозяева примут тебя благосклонно, пока не походишь на Эрисихтона, — читает Тимур вслух, задрав голову.
— Кто такой Эрисихтон? — спрашивает Олеся.
— Какая разница? — выдыхает мама. — Вы посмотрите на хмарь!
Серый мгновенно подбирается, оглядывается, и вместе с ним оглядываются остальные — вдруг они рано остановились?
Хмарь клубится за их спинами сплошной стеной, густая, словно гороховый суп. На ее поверхности взблескивают золотистые барашки волн, закручиваются в спирали, вихри. Хмарь хочет расплескаться на них, обрушиться всей своей громадой и поглотить, но по неведомой причине не пересекает границу и выглядит неестественно ровно, словно ее держит огромное стекло. Мама, маленькая, хрупкая, яркая в своем зеленом спортивном костюме на фоне этой ржавой стены, стоит перед ней и зачарованно шевелит рукой внутри. Хмарь послушно золотится, но не сдвигается ни на сантиметр ближе.
— Вы когда-нибудь такое видели? — спрашивает мама.
— Отойди, мам, — Серому жутко от этого зрелища, и он тянет ее подальше на чистое место.
— Никогда, — кашляет Прапор. — Она обычно расползается.
Но хмарь об этом не знает. Она тянется вдоль каменной ограды очень ровной линией и теряется между деревьев, не клубится, не размывается в дымчатые облака ни разу. Серый смотрит на странную, слишком четкую границу и понимает самое главное:
— Деревья!
— Точно! — пораженно выдыхает Тимур и тихо матерится от избытка чувств. — На них же нет ржавчины!
Да, это так. Стволы за оградой ровные, кора темная, листья нежные, зеленые-зеленые, ни следа бурых пятен и сухости. Серый думал, что уже забыл, какие они — нетронутые хмарью растения. Но он видит эти деревья, и память подсказывает: вот такими они были до. Их ни разу не касалась ржавчина, хотя она колеблется от веток в каком-то метре.
— Это не хмарь… — ошарашенно бормочет Прапор. Они с Михасем наконец-то ставят Верочку на ноги. Она покачивается между ними, прикрыв живот и открыв рот. — Это не хмарь так летит…
— Ее что-то не пускает! — заключает Михась.
Это немыслимо. Ведь нет ни единого уголка, куда бы хмарь не проникала. Ее не останавливают ни наглухо закрытые щели, ни ветер, ни даже дождь. Но перед глазами зеленеют яркие живые деревья. Хмарь бессильно скользит мимо, не пересекая неощутимую границу. Серый понимает, что стоял бы весь свой век, глядя на эту картину. И все остальные разделяют его мнение. Фортепьяно и терменвокс играют что-то торжественное, величественное, очень подходящее моменту, а потом затихают. Никто не обращает на это внимания.
Из созерцательного ступора их вырывает звонкий юношеский голос:
— Поразительное зрелище, не так ли, Зет Геркевич?
— Да, Юфим Ксеньевич, — соглашается с ним другой, более низкий, чуть хрипловатый. — Вы были правы, когда настаивали сыграть приглашение. Будущая мать близнецов — это поразительное зрелище.
Серый моргает и отрывается от созерцания деревьев.
За аркой, придерживая створки, стоят двое в черном. Закат бьет им в спины, подсвечивая фигуры золотисто-розовым и смазывая лица. Серому видно, что один высокий и тонкий, его легкие светлые волосы сияют так, что чудится нимб, а второй, хоть и одного с ним роста, шире в плечах и выглядит в целом крепче, сильнее. Его темная гладкая волна волос на плечах блестит глянцем, чуть отдавая в теплый коричневый. Волосы да черные одежды — вот и все, что можно рассмотреть. Серый поднимает руку, прикрывая глаза, но лучше не становится.
— Здравствуйте, странники. Вы, наверное, устали с дороги? Проходите, отдохните, баня уже прогрелась. Меня зовут Юфим Ксеньевич, я хозяин этого славного имения, — предлагает светлый.
— Проходите, будьте гостями, — присоединяется темный. — Но помните о законах гостеприимства. Можете звать меня Зет Геркевич, я хозяин этого славного имения.
Голоса у них мелодичные, выговор мягкий, слегка певучий. Улыбки одинаковые. Закат пламенеет на темных рубашках, придавая им алый оттенок. Зеленеют деревья, и напротив ворот бессильно клубится хмарь. У Серого ведет голову. Чувство такое, словно они все свернули не в лес, а в сказку братьев Гримм. Мысли путаются, в ушах звучит терменвокс, в груди что-то сладко сжимается то ли в ужасе, то ли в предчувствии чуда. Они все молча бредут к этим двоим, сквозь арку, по аккуратной дорожке парка. Ноги не слушаются, совсем не слушаются, хотя в застлавшую разум пелену бьется желание нырнуть обратно в туман. Ведь хмарь — зло известное, уже почти родное. Им знакомы ее повадки и правила. Эти двое же…
Но взгляд прикован к темным фигурам, которые бесстрашно поворачиваются спиной и легкой пластичной походкой уходят вглубь парка. И ни Серый, ни мама, ни Верочка, ни Олеся с Тимуром, ни даже Прапор с Михасем не могут сопротивляться странному наваждению и идут следом, словно на них набросили поводок.
Ощущение нереальности и сказки усиливается, когда Юфим и Зет выводят их из парка к двухэтажному дому с цветущим садом. Дом не просто большой — он огромный. К двери ведет небольшая лестница, мансарду с затейливыми завитушками поддерживают каменные колонны. Высокие окна украшены лепниной, кажется, это называют наличниками. На первом этаже одно окно распахнуто. В глубине комнаты горит свет, и ветер колышет легкий полупрозрачный тюль. Особняк старинный, так строили в конце девятнадцатого века. В таких домах уже никто не живет. Но Юфим и Зет живут и, кажется, неплохо вписываются.