Серый смотрит в их спины и понимает, что рубашки на них старинного кроя, с кружевными оборками на рукавах. «И ведь не поленились же сшить!» — лениво скользит мысль. Сохраниться подобное никак не могло… Или могло? Ведь здесь не опускается хмарь…
Серый не понимает, как оказывается в бане раздетый и с пушистым полотенцем в руках. В предбаннике пыхтит самовар и заварочник старательно нагоняет крепость чаю. По парилке плывет жаркий, пахнущий травами пар, в деревянном тазу отмокают дубовые веники. Прапор, Михась и Тимур сидят рядком на полке, сжимают в руках полотенца и одинаково таращатся на Серого круглыми глазами. В небольшом зеркале, которое висит у полки с баночками, Серый видит свое отражение — точно такое же ошарашенное, пришибленное — и трясет отросшей челкой, пытаясь прогнать одурь. Одурь упорно не проходит.
— Яблони, беседка, — бормочет Прапор. Вся его суровость, выпестованная годами военной службы, потеряна, светлые брови изогнуты изумленной дугой, по лысине течет пот. — Целые бревна… Целые! Видели?
— Ага… — отзывается Михась. Короткие темно-русые волосы торчат на его голове, словно иголки испуганного ежа, а изумление придает его узкому худому лицу сходство с аквариумной рыбкой: пухлогубый рот так же разинут в букву «о», так же выпучены водянисто-голубые глаза. — И яблоки… Виноград с вишней… все живое…
— А я рояль видел. И терменвокс, — говорит Тимур. Его курчавые волосы курчавятся еще сильнее. Карие глаза не отрываются от бачка с холодной водой. — Целые такие… Терменвокс от розетки работает… В стене которая… У них электричество есть…
Серый садится рядом с ними. Все молчат. Не двигаются. В кои-то веки без опаски.
Конечно, жар заставляет их слезть и помыться. Прапор легко орудует вениками, как заправский банщик. Михась жмурится от удовольствия. Тимур и Серый не выдерживают и выпрыгивают в предбанник первыми, а потом они все пьют чай с мятой и ромашкой, подливая кипяток из пузатого самовара. Серому хорошо, он уже и не помнит, когда мылся толком в последний раз. Река, протекающая в городе, выручала лишь в жаркие летние дни, в остальное время помывка была целым мероприятием: нужно было натаскать воду, как-то ее нагреть и мыться в постоянной готовности схватить полотенце и наматывать круги по универмагу, ожидая, когда уберется рыжая хмарь.
Пар пропитывает каждую клеточку тела. От жесткой мочалки кожа идет катышками, и Серый едва сдерживает довольный стон, чувствуя себя змеей, которая избавляется от старой шкуры. Голову уже не раздирает изумление, разум чист. К хозяевам они возвращаются уже спокойными, одетыми в свежую, хоть и старомодную одежду — ею поделились хозяева.
Навстречу им по саду идут женщины, такие же очумевшие, немного испуганные. Олеся шмыгает носом, прижимая к груди ворох тряпок. Верочка придерживает живот и переваливается с боку на бок. Мама тревожно кусает себя за пальцы, но успокаивается, когда Серый ей кивает.
А хозяева тем временем накрывают стол в резной беседке. Они крутятся друг вокруг друга, передавая ножи, доски и тарелки. По движениям темных фигур, по жестам видно, что они так долго живут вдвоем, что слова им уже почти не нужны.
— Гомики, что ли?
Тимуру хватает ума брякнуть это шепотом, но тихий голос не спасает его от крепкого подзатыльника. Михась никогда не церемонится и не теряет надежды перевоспитать языкастого парня.
— Братья, — громко отвечает Юфим, не обидевшись.
— Близнецы, — уточняет Зет.
Тимур чуть не падает, Прапор и Михась переглядываются. Серый тоже невольно задумывается, смог ли бы он сам разобрать шепот Тимура за десять метров от себя, да еще в шелестящем саду.
— Близнецы? — тянет Михась, подходя ближе и внимательно рассматривая хозяев. — Что-то не похожи…
Юфим и Зет дружно откладывают ножи, подходят к резным перилам и смахивают волосы с лиц.
— А… Теперь похожи, — вместо Михася соглашается Прапор.
Серый смаргивает видение абсолютно одинаковых улыбок и заходит в беседку.
Большой круглый стол застелен скатертью. На скатерти, на симпатичных салфетках, стоят расписанные сиреневыми цветами фарфоровые тарелки с золотой каймой. Рядом с тарелками лежат приборы, стоят стаканы. В салатницах из того же сервиза влажно поблескивают салаты и закуски. Из супницы выглядывает ручка половника, в качестве второго на блюде лежит восхитительно зажаренная курица в окружении золотистого запеченного картофеля. Соусы в фарфоровых соусницах, напитки в хрустальных графинах — картинка торжественного застолья такая аппетитная и красивая, что текут слюнки. И рождаются вопросы.
— Скатерть, фарфор… — пораженно икает Прапор, присаживаясь на краешек стула. — Зачем?
— Когда успели? — тихонько вторит Тимур мыслям Серого.
— Ну как же? — Юфим всплескивает руками. Руки у него тонкие, ухоженные, женственные, пальцы гибкие, как у всякого музыканта. — Вы же пришли к нам! Вы гости! Это же такой праздник!
Прапор крякает и замолкает, не найдя возражений. Тимур и Михась растерянно рассматривают стол. Серый присаживается у салата и тут же получает от Юфима нечто бледно-желтое в бокал. Загадочный напиток оказывается лимонным компотом с мятой. Серый пьет, наслаждаясь приятной полузабытой кислинкой, и скользит взглядом по саду. Теплиц в нем нет. Лимоны не растут. А компот свежий.
Серый не успевает поделиться открытием с остальными — Зет подсовывает ему широкую доску, большой нож и круглую буханку хлеба. Приходится резать и укладывать куски в симпатичную плетеную хлебницу. От занятия его отрывает восхищенный присвист Тимура:
— Красотки!
Серый вскидывает голову и оборачивается туда, куда смотрят остальные мужчины.
Мама ослепительна в светлом кремовом платье, украшенном изумрудной вышивкой в виде листьев и оборками по краю длинного подола. Ее пепельные волосы собраны в высокий небрежный пучок. Локоны выбиваются из прически, вьются от влаги. Изумрудные серьги оттягивают мочки ушей, покачиваются при каждом шаге и блестят в закатных лучах. Серый и раньше считал, что его мама красивее всех, но сейчас с удивлением понимает, что она еще и совсем молодая. Сколько ей? Тридцать восемь? Тридцать семь? Почему он раньше думал, что это уже почти старость?
Рядом идет Олеся. Хозяева для нее подобрали нежное голубое платье с цветочным узором и широким поясом, подчеркивающим тонкую девичью талию. Олесе непривычно с юбкой. Она высоко придерживает подол, поминутно стряхивает короткое светлое каре с лица и резкими, нервными движениями поправляет на плечах пышные короткие рукава. Серый не уверен, но, кажется, они называются фонарики. В сумерках вышитые цветы на голубом подоле почти сияют.
Верочка, горделиво вскинув голову с роскошной темной косой, ступает в белом. Оборки на рукавах, красно-коричневая вышивка и высокий пояс под грудью ничуть не скрывают круглого живота. Наоборот — показывают. Серый присматривается к узорам и понимает, что на них изображены грозди красных ягод.
— Рябина, жасмин и плющ, — говорит над ухом Зет. — Не кажется ли вам, что это излишество, Юфим Ксеньевич?
— Прошу прощения, Зет Геркевич, — в тон ему отзывается Юфим. — Но именно их нам и не хватает.
— Лишь бы не как в прошлый раз, — ворчит Зет.
Серый поворачивает голову и видит, как тот стоит напротив близнеца и, запустив руку в его светлые волосы, гладит большим пальцем шрам на незагорелой шее. Шрам уже почти белый, длинный, тонкий, чуть выступающий. Опасный. Старались попасть в сонную артерию. Не попали, похоже, только чудом — слишком красноречивы взгляд Зета и его бережные касания. А Юфим молчит и виновато улыбается. Серый непроизвольно ежится, чувствуя, как в груди остро вскипает тоска по Вадику. Они с братом тоже были весьма близки…
Тимур, сияя от восторга, тоже поворачивается к хозяевам:
— Вот это да! А откуда у вас… — и захлебывается словами, выпучивая глаза и раззявив рот, словно выброшенная на берег рыба — сцена между хозяевами выглядит очень интимно.
Юфим моргает, смотрит, словно только вспомнив о гостях, хлопает Зета по плечу, и тот неохотно отступает. Но тонкий страшный шрам все еще приковывает взгляд. Серый не понимает, как не заметил его раньше. Пусть и бледный, но розовый цвет сильно выделяется на белой коже.
Юфим подмигивает Серому и хлопает в ладоши, когда Михась галантно подает руку Верочке, помогая подняться в беседку. На воротнике его рубашки и карманах тоже россыпь рябиновых гроздьев. Он и Верочка как никогда выглядят парой. Тимур не отстает — подает руку Олесе. Та надменно фыркает и после недолгого раздумья снисходит. Серый сидит слишком далеко и не может подать руку маме. За него это делает Прапор и двигается, позволяя им сесть рядом. Ее кремовое платье действительно расшито резными листьями плюща. Красиво и подходит под оттенок изумрудов. Хозяева садятся во главе стола.
— Поскольку все в сборе, торжество по случаю гостей можно считать открытым, — слаженным хором говорят они. — Так разделим же пищу в знак мирных намерений и принесем друг другу клятвы в дружбе.
Тают послезакатные сумерки. На небе разгорается месяц. Хмарь скользит мимо необыкновенного дома и к наступлению ночи окончательно исчезает в лесу. Вкусная домашняя еда тает во рту. Серый любуется садом. Ему хочется остаться здесь навсегда. Он улыбается маме, и мама отвечает светлой, уже не вымученной улыбкой.