Янн Мартел

Беатриче и Вергилий

Второй роман Генри, тоже изданный под псевдонимом, имел успех. Он получил всякие премии и был переведен на дюжину языков. С разных концов света сыпались приглашения на «премьеру книги» и литературные фестивали; роман приняли в несчетных школьных и читательских кружках, его брали в дорогу пассажиры поездов и самолетов, а Голливуд собирался экранизировать, и прочее, и прочее.

Однако Генри по-прежнему вел обычную, не звездную жизнь. Писатели редко становятся публичными фигурами. Вся известность по праву достается их творениям. Публика легко узнает обложку прочитанной книги, а вот этот парень в кафе… кажется… похож… хотя у того длинные волосы… ой, ушел.

Но если его узнавали, Генри не чинился. Опыт подсказывал, что встреча с читателем сулит радость. Ведь эти люди прочли его книгу, и она их затронула, иначе зачем к нему подходить? Эти встречи имели оттенок близости: два незнакомца сошлись, дабы поговорить о чем-то стороннем, что запало им в души и разрушило все преграды. Ложь и славословие неуместны. Приглушенные голоса, склоненные головы, распахнутые души. Случались исповеди. Один прочел роман в тюрьме. Другая читала его, сражаясь с раком. Отец семейства поведал, что после смерти ребенка, родившегося до срока, вслух читал роман близким. Были и другие подобные откровения. Каждый раз что-то из романа — строка, персонаж, событие, образ — помогало одолеть жизненный кризис. Некоторые весьма бурно выражали свои эмоции. Расчувствовавшись, Генри, как мог, их утешал.

Чаще всего читатели просто хотели выразить восторженную признательность, иногда подкрепляя ее чем-нибудь осязаемым — собственноручно изготовленным или купленным презентом: моментальным снимком, закладкой, книгой. Бывало, они робко задавали пару вопросов, благодарно принимали любой ответ и, не желая больше беспокоить, обеими руками прижимали к груди книгу с автографом. Самые отважные — обычно, но не всегда, подростки — просили с ними сфотографироваться. Генри обнимал их за плечи и улыбался в объектив.

Читатели отходили; после общения с кумиром их лица светлели, как и лицо Генри, встретившего своих поклонников. Он написал роман, потому что ощутил в себе пустоту, требовавшую заполнения, вопрос, ждавший ответа, чистый холст, жаждавший краски — смесь тревоги, любопытства и радости, которая есть источник творчества, — и заполнил пустоту, ответил на вопрос и плеснул краску на холст, все это сделав ради себя, ибо иначе не мог. И вот теперь совершенно незнакомые люди говорили, что его книга заполнила в них пустоту, ответила на вопрос и расцветила их жизнь. Одобрение незнакомца, будь то улыбка, шлепок по плечу или похвала, воистину окрыляет.

Что до славы, она никак не ощущалась. Ведь это не любовь, голод или одиночество, что незримо для стороннего глаза накапливаются внутри. Слава — нечто абсолютно внешнее, исходящее из чужих умов. Она существует в том, как на тебя смотрят и держатся с тобой. В этом смысле быть известным все равно что быть геем, евреем или представителем явного меньшинства: ты — это ты, а люди проецируют на тебя свое представление о тебе. Успех романа ничуть не изменил Генри. Он остался тем же человеком, с теми же достоинствами и слабостями. Для крайне редких встреч с недовольным читателем в запасе имелось последнее оружие писателя, выступающего под псевдонимом: нет, я не имярек, а просто малый по имени Генри.

Наконец хлопоты по продвижению романа, требовавшие личного участия, стихли, и Генри вернулся к той жизни, когда мог безвылазно сидеть в своей комнате. Он написал еще одну книгу. Пять лет он размышлял, исследовал, писал и переделывал. Эта книга существенно повлияла на дальнейшую жизнь Генри и заслуживает того, чтобы о ней рассказать.

Она была в двух частях, и Генри хотел, чтобы его творение вышло в формате, среди издателей известном как аллигат — книга-перевертыш, в которой два текста, но каждый начинается со своей стороны переплета и по отношению к другому перевернут вверх ногами. Если ее пролистать, в какой-то момент текст пойдет вверх тормашками, и вы доберетесь к начальным главам произведения-близнеца. Оттого и название — перевертыш.

Генри выбрал столь необычный формат, потому что хотел наилучшим образом подать два произведения, объединенные названием, темой и проблематикой, но разные по жанру. Вообще-то он написал две книги: роман и документальное эссе. Но беллетристика и документальная проза редко публикуются в одном томе. Загвоздка в том, что эти жанры традиционно существуют порознь. Так наши знания и впечатления о жизни рассортированы в книжных магазинах и библиотеках — разные полки, разные этажи, и так издатели выпускают книги — вымысел в одной упаковке, рассуждение в другой. Однако писатели творят иначе. Романы вовсе не лишены рассудочности, а эссе — фантазии. Да и люди живут по-другому. В их мыслях и поступках нет строгого подразделения на образность и рациональность. Правда и ложь — трансцендентные категории и в литературе, и в жизни. Беллетристику и документальную прозу полезнее разделить на ту, что изрекает правду, и на ту, что лжет.

Генри сознавал, что традиция и стереотип мышления создают проблему. Если роман и эссе опубликовать порознь, их комплементарность будет не столь явной, пропадет их взаимодействие. Эти работы следовало публиковать вместе. Но в каком порядке? Идею первенства эссе Генри отмел как неприемлемую. Беллетристика ближе к полному восприятию жизни и посему должна главенствовать над документальной прозой. Истории — личные, семейные, национальные — это стежки, соединяющие разрозненные элементы человеческого существования в связное целое. Мы — исторические животные. И потому негоже размещать столь величественное отражение нашего бытия позади более ограниченного умственного рассуждения. Однако серьезная документальная проза исследует тот же вопрос, что и художественная литература: что значит быть человеком? Тогда почему эссе должно ютиться на задворках послесловия?

Если роман и эссе опубликовать вместе, то, независимо от заслуг жанра, произведение, помещенное вторым, неизбежно окажется в тени того, что напечатано первым.

Сходство двух работ взывало к их совместному изданию, уважение прав каждой из них — к раздельному. И вот после долгих размышлений выбор пал на книгу-перевертыш.

Порешив на этом формате, Генри узрел в нем большие преимущества. Центральное событие книги было (и есть) весьма горестно, оно, можно сказать, переворачивало мир с ног на голову, и форма книги-перевертыша подходила как нельзя лучше. Далее: читателю придется выбирать, что читать первым. Те, кто склонен искать помощь и утешение в рассуждении, начнут, видимо, с эссе. Те, кому ближе эмоциональный подход беллетристики, первым, скорее всего, откроют роман. В любом случае выбор остается за читателем, что хорошо, ибо есть возможность принять самостоятельное решение по весьма тревожной теме. И последнее: у перевертыша две фронтальные обложки. Генри больше интересовал дизайн суперобложки, нежели добавочная картинка. Перевертыш — книга, у которой два парадных входа, но нет выхода. Такая форма подразумевала, что тема книги не имеет решения, ее нельзя закрыть, аккуратно припечатав задней обложкой. Нет, дело не закончено, и читатель, на середине книги увидев перевернутый текст, должен сообразить, что он или она чего-то не поняли либо не могут вполне понять, а посему следует начать все заново, иначе осмысливая тему. Генри придумал, что оба произведения закончатся на одной странице и лишь пробел разделит перевернутые тексты. Либо простенький узор, отмечающий ничейную землю между беллетристикой и документальной прозой.

Иногда аллигат путают с кинеографом — книжицей со слегка меняющимися рисунками на каждой странице, пролистывание которых создает эффект мультипликации — галопом скачет лошадь и тому подобное. Позже Генри много раздумывал, какая мультяшная история подошла бы его книге; наверное, про человечка, который уверенно шагает с высоко поднятой головой, а затем спотыкается и летит кубарем.

Поскольку это напрямую связано с трудностями, с которыми столкнулся Генри, а также с его спотыканием и падением кувырком, следует заметить, что в книге говорилось об уничтожении миллионов гражданских евреев (мужчин, женщин и детей), в прошлом веке предпринятом в Европе нацистами и их многочисленными добровольными приспешниками, — чудовищном затяжном всплеске антисемитизма, широко известном под условным религиозным термином «холокост». Если точнее, двойная книга Генри говорила о жанрах, какими было представлено вышеупомянутое событие. Прочитав уйму книг и пересмотрев массу фильмов, Генри подметил, что холокост слабо отражен в художественных произведениях. Почти всегда событие рассматривалось с позиции истории, фактов, документов, разрозненных эпизодов и свидетельских показаний. Исходным документом были мемуары уцелевшей жертвы — например, «Человек ли это?» Примо Леви [С 11. Исходным документом были мемуары уцелевшей жертвы — например, «Человек ли это?» Примо Леви. — Примо Леви (1919–1987) — итальянский поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Выходец из семьи пьемонтских евреев, Леви почти год провел в Освенциме, о чем написал книгу «Коль это человек» (в русском переводе «Человек ли это?»). В 2005 г. по ней снят фильм «Примо». // (Все примечания, начинающиеся с указания страницы, это примечания переводчика, перенесенные из концевых сносок. Остальные сноски — примечания автора. Прим. верстальщика)]. Тогда как война — еще один человеческий катаклизм — всегда превращалась в нечто иное. Война стала банальностью, событием менее значительным, чем оно есть на самом деле. Современные бойни уничтожили десятки миллионов людей, опустошили целые страны, однако жанры, в которых они представлены, распихивают друг друга, чтобы донести свое видение истинной природы войны: военные триллеры, военные комедии, военные романы, военная научная фантастика, военная пропаганда. Но кто сочтет «банальность» и «войну» чем-то однородным? Хоть одна ветеранская организация возмутилась? Нет, потому что именно так мы воспринимаем войну — в разных жанрах, под разным прицелом. И в этом многообразии трактовок понимаем, что она для нас значит.

Холокост был лишен (или не получал вовсе) такой поэтической вольности. Сие страшное событие представляла одна школа — исторический реализм. Всегда одна и та же история, неизменно обрамленная одними и теми же датами, происходила в одном и том же месте с одним и тем же составом персонажей. Правда, были исключения. Генри припомнил «Мауса» американского графика Арта Шпигельмана [С. 12. Генри припомнил «Мауса» американского графика Арта Шпигельмана. — Арт Шпигельман (р. 1948) — американский художник и писатель, автор и издатель графических романов. Его родители были узниками Освенцима, многие родственники стали жертвами холокоста. В 1986 г. он издал первый том комикса о холокосте и нацистских концлагерях «Маус: Рассказ выжившего», где евреи представлены в образе мышей, немцы — кошек, поляки — свиней (в Польше книгу бойкотировали), американцы — собак. Комикс имел оглушительный успех и был переведен на многие языки. В 1991 г. вышел второй том «Мауса», в 1992 г. комикс получил Пулицеровскую премию. На русский язык переводился только фрагмент первого тома — в журнале С. Гурьева и А. Волкова «Пиноллер» (1994), «наследнике» самиздатовской «КонтрКультУры».]. Роман «См. статью „Любовь“» Давида Гроссмана [С. 12. Роман «См. статью „Любовь“» Давида Гроссмана тоже предлагал иной ракурс — Давид Гроссман (р. 1954) — израильский писатель; его роман «См. статью „Любовь“» (1986; рус. пер. 2007) о евреях, переживших холокост, — одно из самых ярких произведений израильского постмодернизма.] тоже предлагал иной ракурс. И все равно невероятная тяжесть события утягивала к первоначальным, точным фактам истории. Если б это случилось позже и в другом месте, через временные границы читатель неизбежно прошагал бы в Польшу сорок третьего года, как главный герой «Стрелы времени» Мартина Эмиса [С. 12. …неизбежно прошагал бы в Польшу сорок третьего года, как главный герой «Стрелы времени» Мартина Эмиса. — Мартин Эмис (р. 1949) — видный английский прозаик, сын Кингсли Эмиса. В его романе «Стрела времени, или Природа преступления» (1991; рус. пер. 2004) время движется назад.]. «Но почему нет доверия воображению, почему отказано художественной метафоре?» — задумался Генри. Произведение искусства воздействует тем, что оно правдиво, а не реально. Нет ли опасности в том, чтобы всегда представлять холокост с фактической стороны? Среди текстов, повествующих о событии — жизненно необходимых дневников, мемуаров, рассказов, — наверняка отыщется местечко для вымысла. Творческое осмысление других исторических событий, включая катаклизмы, пошло им во благо. Взять хотя бы три известных примера художественного взгляда на масштабную трагедию: «Скотный двор» Оруэлла, «Чума» Камю и «Герника» Пикассо.

В каждом из них творец сжато и небуквально передает суть происшествия. Громоздкая историческая поклажа свернута и упакована в чемодан. Разве величайшей трагедии европейских евреев не требуется такое легкое и удобное творческое хранилище?

Чтобы наглядно доказать возможность и необходимость иного ракурса на холокост, Генри написал роман и эссе. На это ушло пять лет каторжного труда. Затем парная рукопись циркулировала среди издателей. Потом Генри пригласили на ланч. Вспомните человечка, что споткнулся и шмякнулся. Ради этого ланча, имевшего место в Лондоне во время весенней книжной ярмарки, Генри перелетел через Атлантику. Четыре редактора пригласили на трапезу историка и книготорговца, что Генри счел знаком двойного одобрения: теоретического и коммерческого. Он не догадывался, что его ждет. Роскошный ресторан был оформлен в стиле ар-деко. Длинный, изящно изогнутый стол имел форму глаза; со стороны стены его окаймляло столь же изящное сиденье.

— Извольте сюда, — сказал редактор, приглашая Генри на середину дивана.

Ну да, подумал Генри, куда же еще усадить автора новой книги, как не во главу стола, точно новобрачного? Два редактора сели с ним рядом, заняв позиции ошую и одесную, два других разместились напротив, по бокам историка и книготорговца. Вопреки официальности мизансцены, было уютно. Официант подал меню, поведав о нынешних специальных блюдах. Генри блаженствовал. Сотрапезники выглядели свадебными гостями.

Но оказались расстрельной командой.

Обычно редакторы улещивают авторов, дабы те осознали изъяны книги. В каждом комплименте скрыто замечание. Сей дипломатический ход имеет целью исправить недостатки книги, не сломив духа писателя. Так и было: после заказа блюд и обмена светскими репликами на сцену вышли хвалебные эпитеты, маскировавшие категоричные требования — Бирнамский лес двинулся на Дунсинан [С. 14. …Бирнамский лес двинулся на Дунстан — Ссылка на «Макбета» У. Шекспира. Призрак предсказал Макбету, что никто его не одолеет, «пока не двинется наперерез на Дунсинанский холм Бирнамский лес». В сражении с Макбетом Малькольм применяет хитрость: «Пусть каждый воин срубит / По ветви и несет перед собой. / Скрыв нашу численность, мы тем обманем / Противника». Акт V, сцена 5. // Макбет: // Меня // Поймал на правде дьявол, обнадежив: // «Спокоен будь, пока Бирнамский лес // Не двинулся на Дунсинан». // И что же? Какой-то лес идет на Дунсинан. // (Перевод Б. Пастернака)]. Но Генри, точно несметливый Макбет, не слушал собеседников и, посмеиваясь, отмахивался от вопросов, становившихся все острее:

— Вот именно таким будет читательский отклик — вопросы, замечания, возражения. Но так и задумано. Любая книга — часть речи. В основе моей — ошеломляющее событие, которое можно осмыслить только через диалог. Что ж, давайте поговорим!

Именно книготорговец — гнусавый американец, промышлявший в Лондоне, — взял, так сказать, Генри за грудки и без обиняков выложил все, что думает.

— Всякие эссе — обуза, — брякнул он, видимо делясь опытом розничной торговли по обе стороны Атлантики и неудачных встреч с этим жанром. — Особенно когда речь о священной корове вроде холоко-ста. Каждые пару лет объявляется книженция, которая бренчит на сердечных струнах, — (именно так он выразился), — и гуляет по шарику, однако на всякую такую писанину есть уйма подобной бесперспективной макулатуры. Что до вашей идеи — сейчас я не о формате книги, но о том, что все творческие силы следует бросить на холокост, чтобы он фигурировал в вестернах, научной фантастике и комедиях о ямайцах-бобслеистах, — то к чему это приведет? А насчет перевертыша — это просто завлекалка, место ей на полке с анекдотами. Сдается мне, что ваш перевертыш станет выкидышем и споет: «Прыг-скок, прыг-скок, я веселый гонококк».

Подали первое блюдо — строй тарелочек с немыслимыми деликатесами. Генри сморгнул.

— Я вас понимаю, — сказал он, проглотив нечто похожее на большую золотую рыбку, — но нельзя вечно использовать один и тот же метод. Разве новизна в форме и содержании серьезной книги не привлечет внимания? Не станет торговой фишкой?

— В каком разделе вы видите свою книгу? — чавкая, спросил книготорговец. — Художественном или документальном?

— Идеально — в обоих.

— Не пойдет. Запутаешься. Вы представляете, сколько товару надо переворошить? И если еще каждый раз соображать, где у книги лицо, этому конца-краю не будет. А куда поместить штрихкод? Он всегда на задней обложке. Но у вас-то — обе фронтальные.

— Не знаю. На корешке.

— Слишком узко.

— На форзаце.

— Кассирши замаются всякий раз открывать книгу, чтобы разыскать штрихкод. А если том будет в пластиковой упаковке?

— На бумажном пояске.

— Оборвется. И тогда кошмар — нет штрихкода вообще.

— Ну, не знаю! Я писал книгу о холокосте, не думая о том, где будет сволочной штрихкод.

— Я же стараюсь помочь вам ее продать, — выпучил глаза книготорговец.

— Как я понимаю, Джефф говорит о том, что есть ряд практических и концептуальных сложностей, которые надо обсудить, — пришла на помощь редакторша и подчеркнула: — Для вашего же блага.

Кусочком хлеба Генри яростно подтер тапенаду из оливок, выращенных в эксклюзивной роще из шести деревьев в дальнем уголке Сицилии. Взгляд его зацепил спаржу. Официант долго разглагольствовал о кулинарной изощренности подливки и изысканности ее ингредиентов. Похоже, от капли этого соуса почувствуешь себя так, будто получил докторскую степень. Генри обмакнул спаржу в розоватую жижицу и запихнул в рот. Огорчение отбило весь вкус, кроме вкуса зеленой кашицы.

— Давайте зайдем с другой стороны, — предложил историк с добрым лицом и ласковым голосом. Набычившись, он смотрел поверх очков. — О чем ваша книга?

Генри смешался. Простой вопрос, на который нелегко ответить. Ведь для того и пишут книги — чтобы дать полный ответ на короткий вопрос. Да еще этот чертов торгаш разозлил. Генри глубоко вздохнул и сосредоточился. Он хотел ответить как можно точнее, но мямлил и запинался:

— Моя книга о способах рассказать про холокост. Событие ушло, остались рассказы. Книга — об их новом подборе. В историческом событии важны не только свидетельства, повествующие о том, что произошло, и тяготах призраков. Оно также требует истолкования и выводов, которые соотносятся с жизнью сегодняшних людей — потомков тех призраков. Необходимо знать историю, но вдобавок нужно понимать искусство. Если музыка — осмысленный набор звуков, а живопись — осмысленный набор красок, то рассказ — осмысленная жизнь.