Мне было двенадцать, когда закончилась война.
Времени на то, чтобы предаваться грусти или сожалеть о поражении, попросту не было. Мысли занимали всего две вещи — как выжить самому и как прокормить родных. Содержать даже одного ребенка тогда было невероятно накладно, а у меня было целых семеро младших братьев и сестер. Тогда в Хамадоори [Область, занимающая восточную часть префектуры Фукусима.] еще не было ни атомных электростанций Токийской энергетической компании, ни теплосиловых электростанций энергетической компании «Тохоку», ни заводов «Хитати» или «Дель Монте». Владельцы крупных хозяйств кормились исключительно за счет своих участков, но наши поля были слишком малы. Поэтому, едва закончив начальную школу, я отправился на заработки в рыболовецкий порт Онахама, что в Иваки [Центральный город в префектуре Фукусима.]. Жилье обещали предоставить.
Впрочем, жилье — это громко сказано. Ни тебе квартиры, ни хотя бы общежития — меня устроили прямо на рыбацком судне.
С апреля по сентябрь мы ловили полосатого тунца, с сентября по ноябрь — сайру, скумбрию, сельдь, восточного тунца и камбалу.
В жизни на судне самое противное — это вши. Каждый раз, когда я переодевался, они буквально падали из одежды. Вши прятались в каждом шве, а когда становилось тепло, начинали безостановочно ползать по спине. Ужасное чувство, как ни крути.
В Онахаме я продержался два года.
Отец в то время как раз начал собирать моллюсков на побережье Китамигита, и я отправился помогать ему.
Мы выходили в море на деревянной лодчонке и погружали в воду металлические грабли для ловли моллюсков. Троса у нас не было, так что приходилось использовать обычную веревку. Мы тянули снова и снова, упираясь ногами в дно лодки, вытаскивая раковины одну за другой, и так целыми днями, только мы вдвоем.
Моллюсков добывали не только наши односельчане, но и жители других соседних деревень. Собирали их беспрерывно, так что моллюски не успевали размножиться, поэтому лет через пять на Китамигите не осталось ничего.
В тот год, когда на свет появился мой младшенький, Коити, дядя подкинул мне работенку. Сам он уехал из Ясавы на Хоккайдо, а теперь и я отправился вслед за ним, в рыбацкую деревню Хаманака недалеко от Киритаппу [Водно-болотные угодья на о. Хоккайдо.], собирать морскую капусту.
На майских праздниках я сажал рис, а удобрение и прополка ждали своего часа до «праздника лошадей» — так делали все в нашем уезде. Буквально все можно было отложить до скачек — работу в поле, ремонт дома и даже возвращение долгов. «Рассчитаемся на праздник» — так у нас обычно говорили, подразумевая, что скачки — самый важный, буквально поворотный момент во всем году.
Праздник проходит с двадцать третьего по двадцать пятое июля.
В первый день церемония начинается ночью. «Главный военачальник» выезжает из святилища Накамура в городе Сома. Его торжественно встречают в ставке командующего, где собираются всадники из окрестных округов — Утаго и Китаго. Все вместе они отправляются дальше, а по пути, от святилищ Ота и Одака, к ним присоединяются «самураи» из других поселений и районов, среди которых и Харамати, и Наканого, и даже Синэхаго с его поселками Намиэ, Футаба и Окума.
Основные торжества разворачиваются на второй день. Под звуки боевых барабанов и труб из раковин хароний пятьсот всадников в доспехах и с оружием выезжают на поле Хибаригахара, где проходят скачки и соревнование за священные флаги.
В последний день проводится церемония Номакакэ. В святилище Одака мужчины в белых одеж-дах и с белыми повязками на головах голыми руками ловят диких лошадей, а затем отдают их в качестве подношения богам.
Даже арендовать лошадь, не говоря уже о том, чтобы собрать полный комплект самурайских доспехов со шлемом, стоило огромных денег — не меньше миллиона иен. Неудивительно, что бедняки никогда не принимали участия в празднике. Лишь однажды, когда мне было лет пять или шесть, мы с отцом отправились к дому заместителя «главного военачальника» поглазеть на приготовления к церемонии. Отец посадил меня на плечи, так что мне хорошо было все видно.
— Отправляемся в половину первого.
— Так точно, в половину первого! Сейчас же сообщу остальным.
— Будьте так любезны. Испьем же чашу саке с воинами Китаго!
— Вас понял. Нижайше прошу прощения за неподобающее поведение всадников Утаго. Немедленно передам им ваше распоряжение.
— Благодарю за службу! Отправляйтесь же и будьте бдительны в пути!
Сома Нагарэяма,
на-а-э, на-а-э, са-й!
Оседлаем же вновь коней,
на-а-э, на-а-э, са-й!
В день Обезьяны пятого месяца,
на-а-э, на-а-э, са-й!
Номаои — охота за дикими лошадьми,
на-а-э, э-сай! [Народная песня, которую исполняют на «празднике лошадей» Сома Номаои («номаои» с яп. букв. «охота за дикими лошадьми»). Нагарэяма — название местности, откуда исторически происходит воинский клан Сома, потомки которого теперь возглавляют церемониальные мероприятия праздника. День Обезьяны — число по традиционному японскому календарю, которому соответствует циклический знак Обезьяна.]
Самураи запрыгнули на коней и поскакали по узким дорожкам между ярко-зелеными рисовыми полями. Знамена, одно не похоже на другое, развевались на ветру, и я не мог оторвать от них взгляда.
— Смотри, вон там сколопендра! А вот змея обвилась! А на том флаге лошадь на дыбы встала! — громко кричал я, сидя на плечах у отца и показывая пальцем на знамена.
На поезде ехать до Хоккайдо мне было две ночи. На станции Касима я садился на линию Дзёбан до Сэндая [Административный центр префектуры Мияги на о. Хонсю.], оттуда по главной ветке Тохоку прибывал в Аомори [Административный центр одноименной префектуры на о. Хонсю.] и на местном пароме под утро добирался до Хакодатэ [Город на юго-западной оконечности Хоккайдо.].
Там я пересаживался на главную линию Хакодатэ, по которой должен был пересечь горы Хидака и перевал Карикати. Однако подъем был настолько крутым, что даже мощности двухмоторного поезда не хватало, и мы практически не продвигались вперед. Пассажиры время от времени выходили из вагона наружу, чтобы справить нужду, но даже тогда легко было нагнать еле тащившийся состав.
В тот год в Чили случилось мощное землетрясение магнитудой девять с половиной баллов — шестая степень интенсивности. Волна цунами докатилась аж до Киритаппу, где погибло одиннадцать человек. Я ужасно удивился, когда заметил, что с верхушек электрических столбов свисает какая-то ветошь — кажется, раньше это были шерстяные одеяла.
— Неужто волна аж досюда дошла? — спросил я тогда у дяди, который жил чуть дальше от того места. — Не может быть!
— Еще как может. Метров шесть высота ее была, говорят. Как в двадцать седьмом году Сёва [1952 г.] — тогда из-за землетрясения Токати-Оки в Киритаппу тоже было крупное цунами. И именно с тех пор эта местность оказалась отрезана от главного острова. Тогда построили мост, а теперь и его смыло, — объяснил дядя.
Мы стояли на берегу, напряженно вглядываясь в морскую гладь.
Поверхность ее была сплошь покрыта морской капустой. Листья ее могут достигать в длину около пятнадцати метров, так что мы подтягивали ее к лодке с помощью шестов, а затем вытаскивали руками. Когда мы возвращались на берег, капусту перегружали в лошадиные повозки. Потом листья раскладывали для сушки прямо на пляже, пока весь он не становился черным от покрывших его водорослей.
Два месяца я проводил в Киритаппу, а в октябре возвращался домой, чтобы собрать урожай риса. Так продолжалось около трех лет.
Мы с отцом много говорили о том, что ему уже тяжело заниматься участком — боли в пояснице дают о себе знать, что Кацуо и Масао хотят поступать дальше, а на воспитание Ёко и Коити нужно все больше денег. В конце концов я решил, что на этот раз отправлюсь на заработки в Токио.
Двадцать седьмого декабря тридцать восьмого года Сёва — до открытия токийской олимпиады оставался еще год — я затемно вышел из дома. На улице было холодно. Я направился к станции Касима и там сел на первый поезд линии Дзёбан, который отходит в пять тридцать три. На вокзал Уэно я прибыл уже после полудня. Лицо мое было покрыто сажей от дыма, поднимавшегося из локомотива, пока мы проезжали через бесчисленное множество тоннелей на нашем пути. Сгорая от смущения, я зашагал по платформе вдоль поезда, и мое отражение замелькало в его окнах. Помню, как я тогда теребил поля своей шляпы.
Я получил комнату в общежитии в Тайсидо, в районе Сэтагая. Принадлежало оно компании «Таникава спортс» — панельное здание, где я поселился в комнатке на одного площадью шесть татами [Татами — маты, которыми покрываются полы в традиционном японском жилище. Имеют фиксированные размеры, поэтому могут выступать в качестве единицы измерения площади помещения. Один татами составляет чуть больше полутора квадратных метров.]. Удобства были общие. По утрам и вечерам соседи, умевшие готовить, варили рис, мисо-суп [Суп с растворенной в нем пастой мисо из ферментированных соевых бобов. В качестве дополнительных ингредиентов выступают обычно соевый творог тофу, водоросли вакамэ, зеленый лук и другие.], делали простые закуски и угощали меня. Работа настолько изматывала физически, что мы съедали по две порции, иначе долго бы не протянули.
Тогда удобных коробочек с бэнто еще и в помине не было в продаже, а даже если бы и были, купить их все равно не на что, поэтому после завтрака я накладывал рис в миску, сверху закрывал плоской тарелкой, туго завязывал в платок-фуросики [Квадратный отрез ткани, предназначенный для заворачивания и переноски вещей.] и брал с собой в поезд, отправляясь на стройплощадку. В часовой обеденный перерыв я заглядывал на ближайшую торговую улочку, где покупал к рису крокеты или рубленые котлеты.
Возводили мы олимпийские объекты — стадион, бейсбольную и волейбольную площадки, теннисный корт. Впрочем, это громко сказано. Многие из рабочих не то что не умели управлять, но даже никогда не видели тяжелой техники — бульдозеров и экскаваторов. Все делалось вручную — землю копали мотыгами и лопатами, а перевозили на тачках. Большинство из нас происходили из крестьянских семей Тохоку. Все постоянно шутили о том, что, мол, вся эта возня с землей на стройке ничем не отличается от работы в поле. В пять часов мы освобождались и дружно шли куда-нибудь посидеть. На свою беду, или, быть может, на счастье, я не пил. Впрочем, несмотря на это, несколько раз я все же выбирался с ребятами, когда кто-нибудь приглашал всех выпить за свой счет — отказаться было просто невежливо. Как бы я ни старался, все равно единственная кружка пива составляла мой предел, поэтому со временем звать меня перестали.