Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Для этого тоже не было особых причин.

Просто один полицейский достучался до его души, в которой оказалось то, о чем он и не догадывался.

И хотя обещанная тем полицейским чистая совесть стоила гораздо меньше поцелуя красивой женщины, он поверил ему, вправду поверил. Что-то было в его глазах. Может быть, Йоханнес двигался к чему-то хорошему, кто знает? А потом все случилось. Одним осенним вечером. Полицейского убили, и Йоханнес в первый и последний раз слышал, как упоминалось то имя, слышал, как его шептали со смесью страха и уважения: «Близнец».

С тех пор его возвращение за решетку было вопросом времени. Он стал рисковать все больше и больше, брал все большие грузы. Черт возьми, да он хотел быть пойманным. Хотел отсидеть за все, что совершил. Поэтому, когда его взяли на шведской границе, он испытал облегчение. Мебель в прицепе его автомобиля была начинена героином. Судья посчитал отягчающими обстоятельствами как объем перевозимого, так и то, что он попался не в первый раз. Это случилось десять лет назад. Его перевели в Гостюрьму сразу после ее открытия четыре года назад. Он видел, как приходят и уходят заключенные, как начинают и заканчивают работать надзиратели, и ко всем относился с тем уважением, какого они заслуживали. Постепенно он тоже стал пользоваться уважением, какое обычно оказывают пожилым. Неопасным. Потому что никто не знал, какую тайну он хранит. В каком предательстве он виновен. По какой причине он сам назначил себе это наказание. И у него не было надежды достичь того единственного, что еще имело значение. Поцелуя, который ему пообещала забытая женщина. Чистой совести, которую ему пообещал мертвый полицейский. Не было надежды до тех пор, пока его не перевели в отделение «А» и он не познакомился с парнем, который, как говорили, умеет исцелять. Йоханнес вздрогнул, когда услышал его фамилию.

Но Йоханнес Халден ничего не сказал. Он просто махал шваброй, низко опустив голову, улыбался, оказывал и принимал мелкие услуги, делающие жизнь за этими стенами сносной. Так пролетали дни, недели, месяцы, годы, превращаясь в жизнь, которая скоро должна была закончиться. Рак. Рак легких. Скоротечный, по словам доктора. Агрессивного типа, самого плохого, если его не обнаружить на ранней стадии.

Его не обнаружили на ранней стадии.

Никто ничего не мог поделать. По крайней мере, Сонни не мог. Он даже приблизительно не сумел угадать, что происходит с Йоханнесом. Когда тот спросил его об этом, парень предположил что-то в паху, хо-хо. А плечо, если честно, поправилось само, а не оттого, что его коснулась рука Сонни, температура которой наверняка была не выше обычных тридцати семи даже на ладони. Но он был хорошим мальчиком, и Йоханнес не хотел лишать его веры в то, что он обладает особыми способностями.

Так что Йоханнес держал при себе как болезнь, так и то, другое. Но он знал, что время не ждет. Что эту тайну он не может унести с собой в могилу. Во всяком случае, если он хочет спокойно лежать там, в могиле, а не очнуться живым мертвецом, изъеденным червями и приговоренным к вечным мукам. Нельзя сказать, чтобы у него были какие-то религиозные убеждения относительно того, кого и почему приговаривают к вечным мукам, но он допустил в своей жизни слишком много ошибок.

— Так много ошибок… — пробормотал Йоханнес Халден себе под нос.

Он отставил в сторону метлу, подошел к двери камеры Сонни и постучал.

Ответа не последовало. Он постучал еще раз.

Подождал.

Затем открыл дверь.

Сонни сидел на нарах, рука его выше локтя была перетянута резиновым ремнем, конец которого он зажимал в зубах. Он держал шприц прямо над вспухшей веной. Угол наклона составлял предписанные тридцать градусов, чтобы площадь попадания была как можно больше.

Он спокойно посмотрел на вошедшего и улыбнулся:

— Да?

— Прости, я… я могу подождать.

— Уверен?

— Да… спешки нет. — Йоханнес рассмеялся. — Часом меньше, часом больше — роли не играет.

— Часа через четыре?

— Отлично, через четыре часа.

Шприц вошел в вену, Сонни нажал на поршень. Старик почувствовал, как комнату словно наполнила тишина и похожий на черную воду мрак. Он медленно, спиной вперед двинулся к выходу, вышел и закрыл за собой дверь.

Глава 6

Симон прижал мобильный телефон к уху, а ноги положил на стол, одновременно раскачиваясь на стуле. Этим искусством их троица владела в совершенстве, и, когда они устраивали соревнование, кто дольше сумеет балансировать в таком положении, речь шла лишь о том, кому дольше не надоест.

— Значит, американец ничего не говорит? — спросил он тихо, отчасти потому, что не видел никаких причин втягивать сидящих вокруг сотрудников убойного отдела во внутренние дела своей семьи, отчасти потому, что они с женой привыкли именно так разговаривать по телефону: тихо и ласково, словно лежали в постели и обнимались.

— Не говорит, — ответила Эльсе. — Пока. Он хочет сначала изучить анализы и снимки. Заключение мне дадут завтра.

— Ладно. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Насколько хорошо?

Она засмеялась:

— Не думай так много, любимый. Увидимся за ужином.

— Ладно. А твоя сестра, она…

— Да, она еще здесь, и она отвезет меня домой. Положи трубку, зануда, тебе надо работать!

Он нехотя прервал связь и вспомнил свой сон о том, как она получила его зрение.

— Комиссар Кефас?

Симон поднял голову. Запрокинул ее. Женщина, стоявшая перед его столом, была высокой. Очень высокой. И стройной. Долгоножка в офисном костюме.

— Я Кари Адель. Мне велено помогать вам. Я пыталась найти вас на месте преступления, но вы исчезли.

Эта женщина была больше похожа на банковскую служащую, чем на полицейского. Симон еще дальше откинулся на стуле:

— Каком таком месте преступления?

— Куба.

— Откуда вам известно, что это место преступления?

Он видел, как она замешкалась в поисках выхода. Выхода не было.

— Место возможного преступления, — уточнила она.

— А кто считает, что мне нужна помощь?

Женщина указала большим пальцем на потолок, чтобы объяснить, откуда пришел приказ:

— На самом деле помощь нужна мне. Я новенькая.

— Только что из Полицейской академии?

— Полтора года в отделе наркотиков.

— Новичок. И сразу в убойный? Поздравляю, Адель. Тебе повезло, либо у тебя хорошие связи, либо тебя взяли потому, что ты… — Он привел стул в нормальное положение и выудил из кармана джинсов порцию жевательного табака.

— Женщина? — предположила она.

— Я хотел сказать «способная».

Она покраснела, и он заметил досаду в ее взгляде.

— А ты способная? — спросил Симон и засунул табак под верхнюю губу.

— Была номером два в выпуске.

— И как долго ты собираешься прослужить в убойном?

— Что вы имеете в виду?

— Если тебе не понравилось в нарко, почему тебе должно понравиться в убойном?

Она снова замешкалась. Симон понял, что попал в цель. Она из тех, кто недолго пробудет здесь в качестве гостя, а потом, вполне возможно, уйдет наверх по этажам и служебной лестнице. Способная. А может, вообще уйдет из полиции, как ушли все способные сотрудники отдела экономических преступлений. Исчезли вместе со своими знаниями и оставили Симона одного. Полиция не место для тех, кто умен, амбициозен и хочет хорошо жить.

— Я ушел с места преступления потому, что там больше нечего было искать, — сказал Симон. — Расскажи, с чего бы ты начала.

— Поговорила бы с его близкими, — произнесла Кари Адель, оглядываясь в поисках стула. — Определила бы его передвижения перед попаданием в реку.

В реку, а не в речку. Это указывало на то, что она жила на востоке западной части Осло, где все ужасно боялись, что из-за употребления уменьшительно-ласкательных суффиксов люди отнесут их к жителям «неправильного» берега, и совершенно не употребляли таких суффиксов.

— Хорошо, Адель. А его близкие…

— …это его жена, которая должна была вскоре стать бывшей женой. Она недавно выгнала его из дома. Я поговорила с ней. Он жил в пансионе «Ила». А здесь есть стул…

Способная. Определенно способная.

— Он тебе сейчас не понадобится, — сказал Симон, поднимаясь.

Она была выше его сантиметров на пятнадцать. И все-таки за один его шаг делала два. А все из-за узкой юбки. Красивая юбка, но скоро она перестанет ее носить. Убийства расследуют в джинсах.


— Вам не стоит проходить внутрь.

Марта стояла у входной двери в пансион «Ила» и разглядывала этих двоих. Женщину она вроде бы видела раньше. Такой рост и худобу легко запомнить. Отдел по борьбе с наркотиками? У нее были светлые безжизненные волосы, почти никакой косметики и лицо с выражением легкого страдания, присущее избалованным деткам богачей.

Мужчина был ее полной противоположностью. Всего метр семьдесят ростом, возраст — за шестьдесят, на лице глубокие морщины. Но не только: еще и морщинки от улыбки. Седые густые волосы и глаза, в которых она прочитала «добрый», «с хорошим чувством юмора» и «упрямый». Так она автоматически изучала всех постояльцев во время обязательного вступительного собеседования, во время которого им предстояло выяснить, какое поведение и какие проблемы их здесь могли ожидать. Случалось, она ошибалась. Но не часто.

— Нам необязательно заходить, — произнес мужчина, представившийся комиссаром Кефасом. — Мы из отдела по расследованию убийств. Дело касается Пера Воллана. Он жил здесь…

— Жил?

— Да, он умер.

Марта стала хватать ртом воздух. Ее первая реакция на сообщение о смерти очередного постояльца всегда была такой. Ей казалось, она делает это, чтобы удостовериться, что сама еще жива. Потом наступило удивление. Удивление оттого, что она не удивилась. Пер ведь не был наркоманом, он не сидел в приемной у смерти вместе с остальными. Или сидел? И потому, что она видела это и неосознанно поняла, обычное глотание воздуха сменилось таким же обычным мысленным комментарием: «Этого следовало ожидать». Но на этот раз все не так. Все по-другому.

— Его нашли в реке Акерсельва, — говорил тем временем мужчина.

У женщины на лбу стояла печать «НА ОБУЧЕНИИ».

— Вот как, — сказала Марта.

— Кажется, вы не удивлены?

— Нет. Наверное, нет. Это всегда шок, но…

— Но люди наших профессий к этому привыкают, правда? — Мужчина кивнул на затянутые пленкой окна: — Я не знал, что «Транен» закрылся.

— Здесь будет модная кондитерская, — произнесла Марта и обхватила себя руками, словно замерзла. — Для мамочек, пьющих кофе латте.

— Они и сюда вторглись. Ладно. — Симон кивнул одному из старожилов пансиона, проходившему мимо на подкашивающихся по-наркомански ногах, и тот молча кивнул в ответ. — Здесь много знакомых лиц, как я погляжу. Однако Воллан работал тюремным священником. Отчет о вскрытии еще не готов, но следов от уколов мы у него не обнаружили.

— Он жил здесь не как наркоман. Он помогал нам, когда у нас возникали проблемы с бывшими заключенными. Они доверяли Воллану. И мы предоставили ему временное жилье, когда ему пришлось съехать из дома.

— Да, мы в курсе. Мне интересно, почему вы не удивились, хотя знали, что он не был наркоманом. Это ведь мог быть несчастный случай.

— А это был несчастный случай?

Симон посмотрел на высокую худышку. Она медлила, ожидая знака с его стороны, и наконец открыла рот:

— Мы не обнаружили никаких признаков насилия, но тропинки у реки — это криминальная территория.

«У реки», — отметила Марта. Строгая мама, поправлявшая ее речь за обеденным столом. «Ты никогда не выйдешь замуж за приличного человека, если будешь разговаривать, как портовый грузчик».

Комиссар Кефас склонил голову набок:

— О чем вы думаете, Марта?

Он ей нравился. Казалось, ему не все равно.

— Думаю, он знал, что умрет.

Полицейский поднял бровь:

— Почему вы так решили?

— Из-за письма, которое он мне передал.


Марта обошла вокруг стола в переговорной, находившейся прямо напротив приемной на втором этаже. Им удалось сохранить готический стиль, и эта комната, вне всяких сомнений, была самой красивой в здании. Да и конкурентов у нее было не много. Марта налила кофе комиссару, усевшемуся, чтобы прочитать письмо, которое Марта обнаружила в конверте, оставленном для нее в приемной Пером Волланом. Его напарница сидела рядом с ним на краешке стула и набирала на телефоне сообщение. Она вежливо отказалась от предложенных кофе, чая и воды. Как будто думала, что вода в этом здании полна каких-то редких микробов. Кефас протянул письмо коллеге:

— Здесь написано, что он завещает все свое имущество вашему пансиону.

Его коллега отправила сообщение и кашлянула. Комиссар повернулся к ней:

— Да, фрёкен Адель?

— Теперь больше нельзя говорить «пансион», теперь это называется общежитием.

Кефас искренне удивился:

— Почему это?

— Потому что у нас имеются социологи и медпункт, — сказала Марта. — И считается, что это больше чем пансион. Кроме того, само слово «пансион» приобрело негативное звучание. Пьянка, шум и ужасные условия. Поэтому и решили немного приукрасить действительность и именовать наше заведение по-другому.

— Но все-таки… — произнес полицейский. — Он захотел отдать все имущество вам?

Марта пожала плечами:

— Сомневаюсь, что у него много имущества. А вы заметили дату рядом с подписью?

— Он написал это вчера. И вы считаете, он сделал это, так как знал, что умрет. Иными словами, вы полагаете, что он совершил самоубийство?

Марта задумалась, потом ответила:

— Не знаю.

Высокая худышка кашлянула:

— Прекращение семейных отношений, насколько мне известно, является обычной причиной самоубийств у мужчин старше сорока.

У Марты появилось ощущение, что эта молчаливая женщина располагает точными статистическими данными по любому вопросу.

— Он казался подавленным? — спросил Симон.

— Скорее огорченным, чем подавленным.

— Вполне обычно, что люди, склонные к самоубийству, совершают его в тот момент, когда начинают выходить из депрессии, — произнесла женщина с таким выражением, будто читала прямо из книги. Двое других собеседников посмотрели на нее. — Сама депрессия часто характеризуется апатией, а для самоубийства требуется произвести определенные действия.

Звоночек подал сигнал, что ей на телефон пришло сообщение.

Кефас повернулся к Марте:

— Пожилого мужчину выгоняют из дома, и он пишет вам нечто вроде прощального письма. Почему не самоубийство?

— Я не говорила, что полностью отрицаю самоубийство.

— Но?

— Казалось, он боится.

— Боится чего?

Марта пожала плечами, подумав, не создает ли она себе ненужных проблем.

— У Пера были темные стороны. Он этого не скрывал. Он говорил, что стал священником, потому что ему требовалось больше прощения, чем другим.

— Вы хотите сказать, что он совершал поступки, за которые не каждый его простил бы?

— Никто бы его не простил.

— Вот как. Мы сейчас говорим о тех грехах, в которых особенно часто замечают священнослужителей?

Марта не ответила.

— И по этой же причине его выкинули из дома?

Марта помедлила. Этот полицейский был умнее многих других, с которыми ей доводилось встречаться. Но можно ли ему доверять?

— На моей работе учишься искусству прощать то, что простить невозможно, комиссар. Конечно, вполне возможно, что Пер не мог сам себя простить и выбрал такой выход. Но возможно и то…

— …что кто-то другой, например отец ребенка, подвергшегося домогательствам, решил не идти официальным путем и не подавать заявления, которое могло бы усугубить состояние жертвы. При этом неизвестно, накажут ли Пера Воллана. А если накажут, то наказание в любом случае будет слишком мягким. Так что этот человек сам вынес приговор и сам привел его в исполнение.

Марта кивнула:

— Когда дело идет о твоем ребенке, то это вполне по-человечески. Разве не бывает, что в своей повседневной работе вы наказываете так, как не может наказать закон?

Симон Кефас покачал головой:

— Если мы, полицейские, поддадимся таким соблазнам, закон утратит всякое значение. А я верю в закон. И в то, что правосудие надо осуществлять с закрытыми глазами. Вы подозреваете кого-то конкретно?

— Нет.

— Долги за наркотики? — спросила Кари Адель.

Марта покачала головой:

— Если бы он употреблял, я бы знала.

— Я спрашиваю, потому что я послала сообщение одному агенту из отдела наркотиков и спросила его о Пере Воллане. Он ответил… — Она достала телефон из узкого кармана пиджака. Вместе с телефоном из кармана вылетел игральный шарик, со стуком упал на пол и покатился на восток. — «Видел несколько раз, как он разговаривал с одним наркодилером», — прочитала она, поднимаясь и направляясь вслед за шариком. — «Видел, как он брал четверть, но не платил».

Кари Адель засунула телефон обратно в карман и схватила шарик, не успевший докатиться до стены.

— И какой вывод вы делаете из этого? — спросил Симон.

— Здание клонится в сторону площади Александра Хелланда. Наверное, с той стороны больше синей глины и меньше гранита.

Марта рассмеялась в голос.

Высокая худышка улыбнулась:

— И что Воллан был должен денег. Доза героина стоит триста крон. И не четверть, а ноль два. Две дозы в день…

— Не так быстро, — сказал Симон. — Наркоманам не отпускают в кредит, верно?

— Да, это необычно. Может быть, он оказывал им услуги, а они расплачивались героином.

Марта всплеснула руками:

— Он не употреблял, я же вам говорю! Половина моих обязанностей заключается в том, чтобы следить, находятся ли постояльцы под кайфом, понятно?

— Вы, конечно, правы, фрёкен Лиан, — сказал Симон, почесывая подбородок. — Возможно, героин предназначался не для него.

Он поднялся.

— В любом случае, посмотрим, что нам скажут результаты вскрытия.


— Хорошо придумала с эсэмэской агенту из отдела наркотиков, — сказал Симон, ведя машину по улице Уэланда к центру.

— Спасибо, — ответила Кари.

— Симпатичная девушка эта Марта Лиан. Ты с ней раньше сталкивалась?

— С одной стороны, да, а с другой — нет.

— Что?

— Простите, неудачная шутка. Вы спрашивали, сталкивалась ли я с ней, когда работала в отделе наркотиков. Немного. Она замечательная, и мне всегда было интересно, почему она работает в «Иле».

— Из-за того, что она красивая?

— Приятная внешность предоставляет людям с приемлемым уровнем интеллекта и дисциплинированностью явные преимущества в поисках работы. Работа в «Иле» — это не трамплин, насколько я понимаю.

— Может быть, она просто считает, что это работа, которую стоит делать.

— Стоит? Вы знаете, сколько они платят…

— Стоит того, чтобы кто-то ее делал. За работу в полиции тоже платят не ахти.

— Это правда.

— Но полиция — хорошее место для начала карьеры, если, к примеру, совмещать ее с учебой на юридическом, — сказал Симон. — Когда ты закончила работать в том отделе?

Он снова заметил признаки покраснения на шее Кари и понял, что попал в яблочко.

— Ну что же, — продолжил Симон. — Приятно, что тебя нам одолжили. Скоро станешь начальником моего отдела, а? Или продолжишь в частном секторе, где, насколько я слышал, за людей с нашей компетенцией платят в среднем в полтора раза больше?