Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Юрий Корчевский

Корсар

Глава I

Однако, как у Ксандра ни хорошо, а приживалкой жить не стоит, злоупотреблять расположением купца нельзя. Пора и честь знать.

Я обратился к Александру с просьбой посодействовать.

— С жильём помочь? Избу купить хочешь или на постой определяться будешь?

— Для начала — на постой.

— Найду, сегодня же и решим. Поживи, присмотрись. Понравится тебе город, глядишь — и останешься насовсем.

— Чего наперёд загадывать — время покажет.

— Верно.

Александр уехал и буквально через час заявился снова:

— Пошли жильё смотреть.

Изба оказалась неплохой, комната — просторной, дверь замыкалась. Окно выходило во двор, да оно, может, и лучше так. Приятнее на зелень огородную глядеть, чем на забор, что к улице выходит. Далековато от центра, правда. Зато дёшево: за проживание и обед — рубль в месяц. На постоялом дворе дороже выйдет. Хозяйка, бодренькая старушка Ефросинья — приветливая.

— Располагайся, барин. Мне не так скучно будет, опять же заработок.

Я отдал авансом рубль. Не приведёт меня Александр к мошеннице, человек он порядочный.

Вообще мне с людьми здесь, в средневековой России, везло. Были враги, разбойники, но их сразу видно было, никто не маскировался. Большинство всё-таки — порядочные, стержень у людей таких чувствовался, по вере и правде жили. Моральный климат другой, не то что в моё время.

Теперь главный вопрос — заработок искать, дело наладить, в нём купец мне не помощник — не тот профиль.

Для начала я решил познакомиться с самим городом, всё-таки я был в нём впервые. Старинный Владимир, бывший столицей русского княжества при многих князьях, тянулся вдоль Клязьмы и стоял на трёх холмах. Практически единственная длинная улица — Большая Московская, переходила в Дворянскую и тянулась параллельно Клязьме. Почти все церкви и монастыри располагались именно на ней. Обнесенный крепостной стеной, город имел несколько ворот, но двое из них меня просто поразили своей красотой — Золотые и Серебряные.

Я долго, почти как современный турист, ходил вокруг Золотых ворот. Золота на них не было, но три полосы меди, опоясавшие ворота, были позолочены, и под лучами солнца сияли, как золотые.

Я перекрестился на возвышавшиеся над куполами кресты надвратной церкви и пошёл по улице. Была она шире иных московских, однако большинство домов были деревянные. Множество маленьких улиц пересекали центральную и упирались своими концами в городские стены. Храмы, церкви и монастыри завораживали величием — незыблемая мощь, традиционная русская архитектура вселяли надежду на вечность седой Руси, твердыню её православной Христовой веры. Крепостные стены, выщербленные местами высоко над головой, как боевые шрамы свидетельствовали о былых жестоких штурмах города.

В общем, за полдня я обошёл почти весь город и ноги сбил изрядно. Решил покушать в трактире, познакомиться со здешней кухней. Подкрепился, выпил винца — дрянного, кисловатого. Не иначе — трактирщик водой разводит. И, сидючи за столом, услышал интересный разговор. Рядом сидели трое служивого вида, похоже — подьячие или писари городской управы.

— Дочка-то у наместника болеет, уж что только матушка её не делала — лекарей лучших звала, травников — даже, прости господи, знахарей, или колдунов.

Второй засмеялся.

— То-то наместник злой ходит. Как появится в управе, то подзатыльник даст, то переписывать грамотки заново заставит.

Дальше разговор пошёл о челобитных, и мне стало неинтересно. Похоже, работа сама шла ко мне в руки. Интересно, чем таким хворает дочь наместника? Разузнать бы. А то получится неладно — заявлюсь к наместнику, а сам сделать ничего не смогу. Мало позора будет на мою голову, так ещё из города выгонят, батогами побив.

А попрошу-ка я разузнать о недуге дочери наместника Александра. Он местный, связи есть, у него быстрее получится.

Решив так, я направился к дому купца. На моё счастье, он оказался дома.

После взаимных приветствий мы выпили по кубку вина, не в пример вину трактирщика, довольно неплохого. Потом Александр спросил:

— С чем пожаловал?

— Нужда привела.

— У тебя денег полмешка, а ты про нужду.

— Я не о деньгах. Невзначай, сам того не желая, услышал разговор в трактире — о том, что дочь наместника больна.

— Эка новость! О том полгорода знает.

— Чем больна?

— Вот уж не знаю, — развёл руками купец. — Знаю только — лекари известные её пользовали, только без толку. Высек их саморучно наместник за бестолковость, крут он у нас. Три года, как государем поставлен на город. Раньше, говорят, воеводой был, оттого и подчинения требует беспрекословного. А ещё слыхал, при кромешниках в опале он был, с семьёй в селе захудалом на северах проедался. Демьяном Акинфиевичем звать. Ты нешто к нему собрался?

— Попробую. Где его найти?

— Известно где — дома али в управе. Только не допустят к телу. Домой только близких или родню слуги пускают, а в управе сначала к писарю или столоначальнику попасть надо, потом, коли дело важное — к подьячему, затем — к дьяку. Ну а если без самого — никак, то уж только тогда…

— М-да, не проще, чем в ЖЭКе.

— Это что такое?

— Не бери в голову, пустое. Дом-то его где?

— Где ему быть — на Ивановской, там всяк покажет.

— Ну спасибо. выручил.

— Всё же идти решил?

— Наведаюсь.

— Смотри, я тебя предупреждал.

Мы тепло попрощались, и я направился к своему жилью. Хозяйка всплеснула руками.

— Да где ж ты ходишь, родимый? Уж и обед твой простыл. Договаривались же — с обедом постой.

— Извини, хозяйка. А обед я по-любому съем, кушал уж давненько.

Хозяйка усадила за стол, расторопно накрыла. Готовила она неплохо, но зелени, специй — маловато. Как-то пресно здесь готовят. Это я ещё в трапезной приметил. В супе — домашняя лапша да морковь. Ни петрушки тебе, ни укропчика, ни корешочка хрена, хотя, конечно — зима на дворе. Но сохраняли же как-то хозяйки в других местах зелень до самой весны.

Отобедав, я снял сапоги и улёгся в постель. Хорошо! От печки теплом тянет, за окном — ветер холодный свистит, в трубе завывает. Плохо в такую погоду путнику — холодно, снегом дорогу переметает, а то и вовсе заносит. Заблудишься — быть беде.

Я размышлял, как мне попасть в дом наместника. Слуги могут и вовсе сразу взашей выгнать — хозяин и не узнает, что лекарь приходил. А вот как! Я аж приподнялся в постели от осенившей меня мысли. Он же из управы как домой добирается? Коли воевода бывший, то наверняка верхом, не в санях крытых, прозываемых кибиткой. Пешком ходить — не по чину, уважения должного не будет. Только и делов, что подождать неподалеку от ворот его возвращения со службы.

Так и сделал. Дом наместника нашёл быстро — прохожие показали. Правда, один из них, приняв меня за просителя, посоветовал:

— Не ходи домой, слушать не будет. Слуги побьют да вытолкают взашей.

Я встал наискосок от ворот, по левую руку от Большой Московской. От управы дорога сюда одна, и воевода мимо не проедет.

Ждать пришлось долго, и когда уже начало сереть, в преддверии скорого наступления ночи, появился наместник. Впереди на коне скакал с факелом воин, за ним — наместник, и замыкал кавалькаду ещё один воин с факелом. Все были при саблях. Промелькнуло опасение — брошусь к воеводе, примут за лазутчика какого да снесут башку, не разбираясь.

Всадники остановились у дома, и воин с факелом плетью постучал в ворота. Самое время действовать, а то откроют ворота, въедет кавалькада — прощай день бесполезного ожидания на морозе.

Я бросился к воеводе. Второй воин насторожился, положил руку на рукоять сабли.

— Демьян Акинфиевич! Не вели казнить, вели слово молвить!

Воин сзади убрал руку с сабли, зато приготовился пустить в ход плеть.

— Кто таков будешь? Почему ко мне домой?

— Лекарь я, о горе твоём прознал, помочь хочу.

Воевода помолчал немного.

— Назовись!

— Кожин, Юрий.

— Не слыхал про такого! Не местный, что ли?

— Из Пскова.

— Вот что, сейчас поздно уже, приходи завтра, после заутрени. Я слугам накажу — пропустят. Но смотри мне, — грозно изрёк наместник, — сам вызвался помочь, сам и отвечать будешь.

— А помогу коли?

— Видно будет.

Воевода и воины въехали в открывшиеся ворота, а я с лёгким сердцем побежал к Ефросинье. Дела делами, а коню корм задать надо.

Утром слегка перекусил, почистил как мог кафтан, надел тулуп и пошёл к дому воеводы. Конечно, лучше бы не тулуп надеть, а шубу — куда бы как представительней смотрелся, но не было у меня шубы.

Дойдя до дома воеводы, постучал в ворота. Почти тут же распахнулась калитка, выглянул здоровенный бородатый мужик в суконном кафтане, презрительно меня оглядел и процедил:

— Чего тебе, лапотник?

— Я лекарь, воевода вчера говорил — дочку посмотреть.

— Ты — лекарь? А ну-ка пшёл прочь отсюда, пока плетей не получил!

В подтверждение своих слов привратник показал плётку-семихвостку. Штука серьезная, на концах ремешков подшиты свинцовые шарики. Такая может и калекой оставить.

Я развернулся и отправился восвояси. Нет так нет, как говорится — на нет и суда нет. Перебьёмся как-нибудь.

Раздосадованный, я вернулся домой в плохом настроении. На улице холодно, идти куда-то не хотелось. Я разделся и улёгся в постель.

Около полудня в ворота постучали. Хозяйка оделась, пошла открывать. Я даже ухом не повёл. Кто ко мне прийти может? Разве только Александр?

Распахнулась дверь, в клубах морозного пара стояли хозяйка и служивый.

— Ты, что ли, лекарь будешь?

Я встал с постели.

— Я.

— Воевода прощения просит за оплошность слуги. Мне тебя сопроводить велел.

— Как же ты меня нашёл?

— Люди подсказали.

Я начал одеваться, обдумывая — какие-такие люди подсказать могли, когда кроме хозяйки и купца меня никто не знает?

Собрался быстро, и мы вышли на морозную улицу. У ворот стоял всадник, держа в руках поводья двух осёдланных лошадей. Ишь ты, как воеводу зацепило!

— В седле удержишься?

— Не впервой.

Мы с посыльным вскочили в сёдла и с места рванули в галоп. Сытые кони несли резво, и через пару минут, распугивая редких прохожих, мы уже были у дома воеводы. Посыльный распахнул калитку, пропустил во двор. Я сделал несколько шагов и застыл от изумления.

На бревне лежал обнажённый до пояса человек. Приглядевшись, я узнал привратника. Рядом стоял служивый и плёткой лупил что есть мочи по спине. На коже вспухали багровые рубцы.

— Иди-иди, не задерживайся. По заслугам привратник получает.

На мой взгляд — жестковато, а впрочем — предупреждал же меня купец, что крутоват, суров и грозен воевода.

Едва мы с провожатым зашли в сени, как подскочил слуга, принял у меня с поклоном тулуп и попросил следовать за ним. Воин остался у входа, в сенях.

Поднявшись на второй этаж, слуга постучал в дверь, дождавшись ответа, распахнул передо мной створку двери. Я вошёл и огляделся. Комната большая, полы и стены — в коврах. На кровати лежит девушка, рядом на стуле — боярыня, в домашнем сарафане без украшений. На голове — кика.

— Здравствуйте, я лекарь, звать Юрием.

Боярыня оглядела меня с ног до головы, видимо, осталась увиденным довольна, потому как улыбнулась и попросила подойти.

— Вот, кровиночка наша занедужила. Уж почитай годик. Никто вылечить не может. Мы уж и травников приглашали и лекарей. Даже батюшка наш заморского лекаря привозил за большие деньги. Только не помог никто.

Боярыня пустила слезу.

Я приступил к осмотру.

— А сколько тебе лет?

— Осьмнадцать.

Хм, выглядит она моложе. Телосложение правильное, да живот великоват, а при пальпации — внизу живота опухоль прощупывается довольно немаленьких размеров — с небольшой арбуз.

Я начал расспрашивать девушку, что её беспокоит, и возникло у меня подозрение на опухоль яичника. УЗИ бы сейчас, и все вопросы можно было бы снять.

— Замуж ей пора, да квёлая она, кто же болящую возьмёт? Сынок у нас, да вот доченька. Здоровенькой росла, а как вошла в девичью пору, так и занедужила.

Чем больше я слушал жалобы, тем больше у меня крепло убеждение, что девушка больна по-женски. В своё время я просто направил бы её к гинекологу и забыл про неё. А к кому её здесь направишь, коли с высшим медицинским образованием я, почитай, один на всю Россию. Придётся самому за гинекологию браться, тем более отступать поздно — сам вызвался.

Эх, сейчас бы книжки почитать медицинские, осветить в памяти топографическую анатомию и оперативную хирургию. Не занимался я этим разделом медицины, а после института уж сколько лет прошло. А память штука интересная — если не пользуешься знаниями, то мозг сбрасывает ненужную информацию в подсознание до поры. Это как в компьютере: убрал файл, а он в корзине, можно и назад вернуть — на «рабочий стол».

Сейчас вместо институтов академии да университеты. Преподают на более высоком уровне, чем нам, только всё равно приобретённый с годами работы опыт — «сын ошибок трудных» — не заменишь ничем. К тому же и студенты нынешние не отличаются усердием, встречался я с ними, когда они на летнюю практику приходили — зачёты за деньги сдают, по блату. Интересно, у операционного стола что такие «эскулапы» делать будут?

Ладно, это я отвлёкся, наболело.

— Вот что, матушка-боярыня. Девочке твоей операцию делать надо, внутри у неё опухоль выросла.

— Какая-такая перация? Слыхом не слыхивала. Я сейчас мужа позову — ему объяснишь, вдвоём решайте.

Боярыня ушла и вскоре вернулась, но одна.

— Пойдём со мной, трапезничает наш хозяин, там поговорите.

Я пошёл за боярыней. Трапезная была на первом этаже, рядом с кухней.

Была она обширна, судя по столам и лавкам — человек семьдесят поместится, не толкая друг друга локтями. В торце центрального стола восседал в гордом одиночестве воевода. Перед ним стояли серебряные блюда, кувшины и кубки с едою и напитками.

Боярыня села от воеводы на почётное место — по левую руку, я же остался стоять, только подошёл поближе.

— Ну, лекарь, сказывай.

— У дочки твоей опухоль в животе, надо живот резать и лишнее убирать.

— Да ты в своём уме ли? Это же больно! Слабенькая она, не выдюжит.

— Если не делать ничего, угаснет она вскорости. А коли Господь поможет, так после операции на поправку пойдёт, расцветёт, замуж выйдет, внуков вам нарожает.

Воевода отшвырнул недоеденную куриную полть, повернул голову к боярыне.

— Боязно за дочь, Евпракся.

— Ой, не знаю, что и делать, на что решиться, — заголосила боярыня.

Воевода хлопнул по столу ладонью, решительно поднялся.

— А дочь выживет?

— Душой кривить не буду — надежды невелики, но без операции — никаких.

— Обрадовал ты меня, лекарь, нечего сказать, — угрюмо насупился воевода.

Но воевода не был бы таковым, коли не умел бы принимать решений при жестоких ударах судьбы.

— Если делать, то когда?

— Завтра же и возьмусь, чего тянуть?

— И правда. Как ни тяжело, а надо попробовать. Сделаешь всё, что можешь, способен на что, выздоровеет дочь — озолочу. Умрёт — пеняй на себя, сам назвался. Что от меня нужно?

— Воды тёплой, холста белёного, мягкого поболе, и чтобы никто не мешал. Стол ещё.

— Завтра всё будет. Ещё?

— Тяжко ей будет после операции, пригляд лекарский постоянно нужен — хотя бы на неделю.

— Разумеется — комнату рядом выделю, кормить тебя будут. Ещё?

— Вроде всё.

— Не должно быть «вроде».

— Тогда всё.

— До завтра, с Богом.

Я вышел, в сенях слуга накинул на меня тулуп.

В задумчивости я брёл домой. Может, зря взялся за столь сложное дело? Конечно, по работе мне приходилось экстренно оперировать и гинекологических больных, особенно после аварий и катастроф. Но онкогинекология — совсем другая область, со своей спецификой.

Я глубоко вздохнул. К чёрту сомнения, в это время всё равно никто лучше меня не знает и не сможет помочь — это уж точно. Ситуация просто такова: не сделать — смерть, сделать — какой-то шанс есть. Единственное, что я потеряю в случае неудачи — моя собственная жизнь. Не простит мне воевода неудачи, и ладно, если просто повесит, или голову снесёт, так ещё ж и помучить может. Понятно, не сам свершит — слуг у него полно, а время сейчас жестокое. Для палача кожу с живого содрать — как в носу поковырять. А посему — надо очень стараться.

Придя домой, я съел всё, что приготовила на обед хозяйка — вернулся аппетит. К вину не прикасался — надо иметь голову трезвую и руки ловкие.

Ближе к вечеру пошёл домой к купцу — сообщить, что завтра операция. После неё — неделю у воеводы буду жить, и сомнительно, что меня в это время выпустят в город. Я, собственно, и пришёл к Александру за тем, чтобы сказать: коли не вернусь через десять дней, или раньше купец услышит про меня неладное, пусть коня моего себе заберёт, а деньги — сыну отправит во Псков, коли по пути будет.

Александр заверил меня, что всё выполнит в точности.

Немного успокоенный, я вернулся домой. Уснул быстро. Проснувшись утром, понял, что волнуюсь. Странно, шведского короля оперировал — и то такого волнения не было. Старею, что ли?

Добравшись до дома воеводы, я поздоровался с боярыней и дочкой наместника. Ёе, кстати, звали Ксенией.

Осмотрев стол, я подтянул его к окну. К моему удовольствию, в переплёты были вставлены стёкла, а не слюда. Ярко светило солнце, отражаясь от снега, и в комнате было светло.

Я попросил боярыню уйти. Та поджала губы и с неудовольствием вышла.

Ксения разделась и улеглась на стол. Крепкие столы делали раньше — не скрипнул, не шелохнулся. Знамо — из дерева сделан, не из опилок.

Я напоил Ксению настоем опия. Пока он медленно начинал действовать, вымыл руки и разложил инструменты. Пора.

Я вытянул перед собой руки — не дрожат ли пальцы? Нет, нервы в порядке. Сделал первый разрез, а потом отключился от окружающего. Прошил сосуды кожи, клетчатки. Расширил разрез. Передо мной открылась опухоль — большая, округлая, красно-сизого оттенка. Чёрт, как неловко — нет удобного доступа к ножке опухоли.

Вообще-то опухоль внушала некоторые надежды. Во-первых, подвижна, что является хорошим признаком — не проросла в окружающие органы, во-вторых — ножка есть, через которую проходят сосуды, питающие опухоль — их прошить и пересечь легче. В-третьих, опухоль овоидная, как яйцо, что чаще бывает при доброкачественных образованиях. Раковые опухоли быстро прорастают границы органа, где появились. Форма их неопределённая — во все стороны растут, как кляксы, внешне — белесоватые.

У меня по ходу операции медленно повышалось настроение. Всё — выделил опухоль, вытащил из живота, положил рядом с телом девушки. Осмотрел живот — нигде не кровит. Стало быть — пусть пока полежит так.

Я переключился на опухоль. Осмотрел её снаружи, потом рассёк ампутационным ножом и чуть не вскрикнул от радости. Внутри опухоли было сало, волосы — даже какие-то плотные фрагменты, напоминающие костные. Так это же тератома или дермоидная опухоль. Образование доброкачественное, врождённое, но расти обычно начинает с наступлением периода полового созревания, поскольку исходит из яичников.

Фу! Я испытал облегчение. Если бы это был рак, пришлось бы делать более обширную операцию — удалять лимфоузлы, а может быть, и некоторые близлежащие органы.

Кстати, даже в современных больницах технология такая же. При операции удалённую часть или орган относят к патологоанатому или гистологу на срочное исследование, и пока оно выполняется, хирурги ждут заключения. От вердикта коллег зависит — зашивать ли операционную рану или продолжать операцию.