Владимир Николаевич
Когда Господь рисовал Байкал (а Он, несомненно, Художник) — то использовал густую, плотную (так называемую, пастозную) технику живописи.
Удивительно, что именно в таком стиле пишет свои картины Владимир Николаевич. Он уже четверть века работает во Дворце молодежи (в Мытищах) художником-оформителем, а в свободное время рисует. Краски Владимир Николаевич не жалеет. Выдавливает едва ли не целый тюбик и раз, раз! — мастихином… Так и эдак! Еще тюбик и еще. Кармин, лазурь, зелень изумрудная, стронциан! Каждый мазок настолько щедр (как и душа Владимира Николаевича), что картины кажутся мохнатыми.
Недавно он написал картину, где я на Байкале: сижу на корточках у кромки прибоя и чищу рыбу. Сам Владимир Николаевич на Байкале не был, а нарисовал с моих слов, да еще рассматривая сто тысяч фотографий, которые я сделал, каждый год отправляясь в байкальские походы. Честно сказать… никто и не догадается, что там изображен именно я… (то есть, это как бы очень смутно видно, что это я). Ну сидит на берегу какой-то лохматый тип, улыбается — и разделывает, можно сказать… тунца какого-то, что ли? или акулу? (с размерами рыбы Владимир Николаевич явно переборщил).
Если я сделал какие-то жалкие сто тысяч фото, то Владимир Николаевич написал, наверное, миллион картин. Отнесет их в местную галерею, в Союз художников, на выставку… И сидит, дремлет, как бы спит. Но большая часть его произведений хранится в «запасниках» (в бомбоубежище под Дворцом, на самом деле). Из-за этого в убежище невозможно войти, не то что спастись кому-то, если, не дай Бог, что. В основном изображает природу Подмосковья, монастыри и храмы, прекрасные, восстановленные (или оставшиеся запущенными, но все равно прекрасные) бывшие дворянские усадьбы, сохранившиеся в Мытищинском районе. Написав очередную картину, садится перед ней в нашей мастерской (я тоже работаю во Дворце, по штату положено два оформителя), и мирно засыпает. Потом вдруг проснется, глянет зорко одним глазом… схватит мастихин… Что-то подправит, уберет лишнее. Или замажет какое-то место — раз, раз! — изменит в чем-то, обновит картину мира.
Раз, раз! Так и эдак… я думаю, восклицал Господь, проводя во весь небесный холст над Байкалом карминный закат, бросая лазурь водной глади, изумрудную зелень лесов. Увиденное впервые, это поражает… своей неприбранностью? лохматостью? Но стоит присмотреться, в карминовой гуще — море сияний; оттенки неуловимы, изменчивы с каждым вздохом… за который можно только благодарить Того, Кто дал быть при сем, присутствовать.
Каждый отпуск я отправляюсь на суровые байкальские берега, иду в очередной поход. И замечаю… (невозможно же закрыть глаза на это), как людишки, пересев на мощные джипы-вездеходы, сверхбыстрые катера, вооружившись многозарядным оружием, мелкоячеистыми сетями, электронными удочками-эхолотами, пробираются все дальше, в недоступные прежде, и потому остающиеся первозданными, места. Ну и что они могут создать?
Мертвая, выжженная земля за ними.
Горы мусора, бутылок и пластика: свалка.
Иногда так и видится: пробившись на мощных моторах в заповедную глушь, компания вываливает из внедорожника (выползает на берег с суперяхты). Души маленьких и жалких повержены в прах от развернувшихся красот. Трудно пережить все оттенки смысла, явленные на скрижалях Неба, Моря, Лесов. Однако людишки… «Ну, давай, выноси! Начнем, пожалуй…» — командует заводила, неотступно следящий за всем. И выносят мешки. Стекло водочных бутылок, пластик пивных баллонов, жесть пустых банок, бумажная рвань, мерзкая плесень одноразовой посуды… Разбрасывают вокруг себя. Выжигают живое напалмом костров. Рубят дерева.
И трудно, трудно ведь им это, как всякой человеческой душе, делать непотребное! Но продолжают из последних сил, оглушив себя водкой, чтобы уж ничего не помнить о содеянном. Ну все, нагадили, что ли? Нагадили. Уф-ф… Устало, опустошенно погружаются в свое техсредство. Смылись, испарились, растаяли в голубоватом бензиновом выхлопе.
Я знаю, когда-нибудь Художник, нахмурив брови и заметив непорядок в картине, усмехнется в бороду и — как это делает Владимир Николаевич — смахнет оранжевое пятнышко моей палатки где-то на берегу, под горой, сотрет искорку костерка подле… Чуть тронет это место чистым стронцианом, обновляя песчаную полоску у прибоя.
И я исчезну.
А возможно, зорко глянув… раз, раз! — и закрасит все человечество, расползшееся серой непотребной плесенью под чудесными закатами, у прозрачных вод, среди шумящих лесов.
Хм, Владимир Николаевич… Спрячет картину в подвал под Дворцом. Да и опять задремлет, мирно посапывая. Иногда я смотрю на него и шепчу торопливо… «Отче наш! Иже еси на небесех…»
Перекрестки
…Хорошо, ставлю крестик напротив вашей фамилии…
Подобно тому как поэт Цуй Гофу любовался сверканием перстней юной женщины, сидевшей на террасе Бронзовых Птиц и подводившей брови, — так за игрой закатных бликов, скользящих в лепестках модных очков компьютерной дивы напротив, я пытался угадать свою судьбу. Вот вскоре войдет посланец от императора; она тронет благовониями плечи, колени и встанет.
— Мы перезвоним вам и сообщим решение, принятое руководством. Ваш телефон?
Я представил блеск перламутра ногтей, когда своими пальчиками фарфоровой принцессы она задумчиво утопит телефонные кнопочки в черном пруду японского аппарата… Наши голоса непостижимым образом сольются в эфире.
— К сожалению, у меня нет телефона. Но можно…
Поправив очки, она бросила отрывистую команду: «Пейджер? Факс?!»
— Нет, нет… конечно же. Лучше посланец с пакетом. В пору белой росы он постучит в калитку моего дворика, где все лето не скашиваю траву и, сидя на пороге с чашкой чая (я заварю его из тех листочков, что сорвал с куста в монастыре на горе Омэй), мы будем любоваться самыми колдовскими пейзажами из тех, что придумывает осень. А затем, не спеша, подпоясавшись и подвязав гэта, отправимся во дворец к императору.
Человек внушительной комплекции по имени Сик Юрити (имя вписано в белый пластик карточки, приколотой к лацкану пиджака) вежливо проводил меня к двери на улицу, как бы невзначай убрав пылинку с моего плеча… отчего я почувствовал железную хватку его натренированных рук.
Опять неудача!
Этим летом подобную железную хватку я все жестче ощущал на горле; город не принимал меня. Блуждания по фирмам и офисам в поисках работы становились все бессмысленнее и неопределеннее, телефонные звонки зависали в пустоте, назначенные встречи срывались, обещания оказывались пустыми и ложными.
Снимая комнату в общежитии, я возвращался к вечеру, падал на убогую койку, не зная, как жить дальше… Но известно, всегда находится некто Добрый, знающий, что начать следует с пары-тройки бутылок пива, а дальше — как повезет. Я пил водку из надтреснутой чашки «хуаньча», сметая с грязного стола лоскутом шелка, сотканного в Хуашинь, расплодившихся Сик Юрити, луковую шелуху и рыбьи хвосты, вперемешку с небесно-голубыми осколками разбившейся вазы из Нисинь, драгоценными лепестками чая из монастыря на горе Омэй, пожухлыми листами переводов китайских поэтов, не принятыми ни в одном издательстве. В отличие от Су Цзиня из «Восьми благочестивых пьяниц», который никогда не выпивал перед статуей Будды (но если начинал пить за стенами монастыря, то возвращался не иначе как на плечах милосердного прохожего), вскоре я перестал покидать ставшие до ужаса привычными стены общежития… Казалось, весь мир за ними оклеен такими же обоями темно-бордового цвета, как и моя комната.
…Такого мучительно-похмельного утра у меня еще не было. Я слышал стук на рассвете: несколько хлестких, каких-то по-особому лихих ударов — раз за разом. Так могильные мужики забивают последние гвозди, давая понять, что дело сделано. Да, измученное сердце мое известило, что если немедленно не уберусь из мышеловки города… следующего раза не будет. Нужно непременно вырваться отсюда, решил я.
Сделать это оказалось легко… то есть, просто невыносимо легко! Контролеры прощально махали мне с задней площадки уходящих трамваев; предъявление в метро справки о том, что я ребенок из многодетной семьи и имею право на бесплатный проезд, окончилось позорным изгнанием; инквизиторы железных дорог пытали меня каверзными вопросами, на которые я не знал ответа… Нет, не к неведомой цели я стремился, а взяв перед тем карту области на лотке уличного торговца, поставил в памяти приметный крестик там, где понравившаяся излучина реки близко подходила к далекой от города платформе с ничего не говорящим мне названием. Все же милосердные ревизоры (мы нашли друг друга, как и безызвестные прохожие в случае с Су Цзинь) разрешили достоять в тамбуре, и то «в последний раз» (будто предрекая Конец Света). Я вышел из электрички, дошел до реки и лег у тихой заводи, скрытой кустами. День выдался на редкость прозрачным. Облака, игра солнечных бликов на воде, ветерок, перебирающий листву, плеск речных струй.
Повернув голову, увидел зацепившийся за травинку и повисший крохотный крестик. Детский какой-то, совсем простой, суровая нитка терялась в траве. Я лежал на спине, видел его необычно: стебли трав уже готовы поглотить, обступив гигантским непроходимым лесом. Крестик же, будто потерпевший крушение самолетик… чуть стертая грань отразила блеск дня, привлекла искоркой мое внимание. Да чей же крестик, кто потерял или забыл, сняв перед купанием? Воображение нарисовало светловолосого ребенка, ведь вещи хранят образ своего обладателя. Или он принадлежал прекрасной купальщице, что беззаботно скинув его заодно с рубашкой, не заметив, видно, — входила в воду, плыла вспыхивающей дорожкой закатного солнца, рассекая прохладное пространство реки жарким от июльского дня, медовым от аромата трав, телом. Возможно, илистая полоска берега еще хранит след ее ступни… В моей ладони крестик был понятной на этот раз, маленькой моделью мира, схождением координат реальности и вымысла, а я находился в той точке, где среди вольного неба, деревьев, воды и трав, символ страданий не был так явственен в этой, всего лишь малой, латунной форме. Четыре пути неисповедимых лежало в разные стороны света. Крестик повесил на видное место, ветку близкого куста боярышника, тем самым обратив его в христианство.
В следующее воскресенье вновь приехал на то место к заводи. Не сказать, что ревизоры слишком обрадовались, вновь увидев меня, но билет за половину пути я оплатил, сказав, что копил деньги всю неделю. Крестик так и висел, но потускнел больше, побурела нитка. Показалось, он стал холоднее, отстранился, не чувствуя человеческого тепла, не слыша биение сердца… Да что, есть ли в нем простота и сила веры? И как обрести ее для новых свершений? Либо это пометка, черточка для меня среди бесконечных возможностей железнодорожных линий, путей и дорог — предстоящих, расходящихся отсюда? Я приезжал еще несколько раз, отдыхал, загорал, купался, переводил китайских поэтов. Мои «добрые», приходя ко мне с пивом и, не застав на месте, постепенно отстали, потеряв интерес. Город ослабил свою хватку, ревизоры узнавали меня и здоровались, Конец Света отодвигался на неопределенное время.
Крестик висел все там же, мне даже хотелось, чтобы он оставался, я приезжал к нему. Как-то в электричке рядом со мной сидел светловолосый мальчик, он ехал со своей мамой и читал книжку в мягкой голубоватой обложке. Стук колес навевал сны, и вскоре он забылся, как-то невесомо прислонившись к моему плечу, от волос его пахло рекой, медовым травяным ветром. Я заглянул в книжку, оставшуюся открытой на коленях, это был детский Молитвослов с картинками, простое издание одного из монастырей. Книжка раскрыта на последней странице, я прочел слова, набранные курсивом: «Посмотри, как в Церкви хорошо. Чисто, аккуратно, лампады горят. Постарайся и ты навести порядок в своей душе».
Баллада о жизни вечной
Железные игрушки — магнитный потолок
Еще не рассвело, когда к ним ворвались милиционеры. Спустя какое-то время по железной лесенке прогрохотал коваными ботинками супернавороченный ОМОН. Затем их штурмовали десантники Кантемировской бригады, подплывшие на надувной лодке. И последний раз, раскачавшись на страховочных веревках, в бомжатник влетела спецгруппа «Альфа». Это было эффектно… но вместе с тем очень болезненно для трех бомжей, обитающих в трубе-водосбросе под Софийской набережной.
— Не… день сегодня точно не задался…
Кое-как примостившись на корточках у осклизлого свода трубы, Рашпиль ощупывал левой рукой надувшийся шишак на затылке. Его правая рука была изуродована, коричневея сукровицей во вмятинах-рубцах от подошвы армейского ботинка. Боль пульсировала в затылке, скатывалась в сердце, наполняла опухающую на глазах руку.
Августовский день был серым и хмурым; налетающий ветер топорщил на Москве-реке жестяную рябь. Не пробегали обычные прогулочные теплоходы и речные трамвайчики с экскурсантами, любующимися панорамой Кремля. Сидя у самого жерла сброса и осторожно выглядывая, Рашпиль рассматривал противоположную Кремлевскую набережную, отчасти видимую отсюда. Она словно вымерла — лишь изредка на огромной скорости проносились черные блестящие автомобили с мигалками. Вдоль парапета один к одному приткнулись закамуфлированные грузовики, фигурки автоматчиков растянулись в цепь. Купола Ивана Великого, Благовещенского и Архангельского за зубцами стены отсвечивали тускло, и над ними — с круговым заходом на Москву-реку — низко кружили военные вертолеты.
— Может, у них это… Опять переворот какой… В августе-то? Сам Бог велел. — Рашпиль обернулся к Кеше-Реактору, товарищу по несчастью. Это был низенький, почерневший и шелушащийся, словно в окалине после огня, мужичонка с абсолютно лысой «пропеченной» головой, бугрящейся от старых и кровоточащей свежими шрамами, царапинами, кровоподтеками. Он безнадежно матерился, прикладывал на лоб и темя мокрую тряпку, швыркал носом.
— У них, может, переворот… — простонал Кеша. — А как колокола ахнули в Кремле… Да по всей Москве загудело! Я думал, оглохну.
— Колокола, да? — удивился Рашпиль. — А у меня чо-то в башке гудит… В ушах звон… Бабамс! ба-бамс!
— Ну! Тебя как один «альфа» прессанул прикладом… Ты сразу кильдым сделал, без задних ног валялся. А по Кремлевке потом Крестным ходом пошли. Хоругви там, иконы, все в золоте, блестит. И вертушки зависли до кучи. И колокола ахают. Может, и в Царь-колокол бухнули. У меня чуть крыша не поехала.
Блеклый свет едва рассеивал темноту внутри бетонного чрева. Свод трубы уходил в бесконечную черноту, свиваясь в подземельях с городской системой водоотвода. Если сделать с десяток шагов от жерла сброса в глубину — трубу перекрывает сваренная из толстой арматуры решетка. Оттуда, из зарешеченного мрака, вырывался мутный поток сточных вод. Он устремлялся меж двух «берегов» — возвышающихся бетонных площадок, заваленных обломками ящиков, обрывками картона, пластиковыми бутылями и прочей мерзостью, обычной для бомжатников, — и с клокотанием, закручивая пенные водовороты, выхлестывался в реку.
— Да они ищут чего-то… Все с миноискателями… С овчарками… Озверели… — Кеша-Реактор опустился на колени и ползал, собирая в пачку «Примы» раздавленные сигареты: весь запас курева. — Еще вместе с «омонами» сюда какой-то старый хрыч волосатый приперся… видел? Рамка у него такая из проволоки… Все вертел ею… — хрипел Кеша, тяжело дыша от усилий.
— Это лозоходец, — Рашпиль скривился от боли, переждал приступ, качнувшийся в затылке, перетекший в сердце, отдавшийся в руке. — Ну, это… экстрасенс как бы. Биоэнергетику там всякую определяет.
— Я же говорю, ищут чего-то. А после «альфов» два хмыря залезли… В костюмчиках такие, прикинутые. Корочки мне под нос суют, отдел «К». Давай пытать, стоит ли у нас тут ни-ле-цинь… цинь-ле-зи… Короче, нет ли у нас на компах пиратского софта? Я им прогоняю: куралтай-муралтай! И вырубился.
По ходу дела Кеша-Реактор сунул кулаком в кучу тряпья: — А Вайна-то как отделали! Ласты бы не склеил. Смердеть тут будет. — Однако под кучей заворочался (слава богу, живой) Вайн — третий обитатель «торчка». (Поскольку Вайн никогда не вставал: больной и угасающий, он вечно валялся, имея «постоянную» (и вероятно последнюю) «прописку» в этой трубе — то ретивые стражи порядка вкупе с вояками просто лупили дубинками по мычащей груде рваных телогреек и одеял. «Только туберкулезного сифилитика-спидоносца не трогайте! Его сюда из лепрозория умирать отправили!» — вопил Кеша, и сам сбитый с ног ударами тяжелых ботинок. Но тем троица и спасалась от неминуемого выселения с занимаемой «жилплощади». Милиционеров, омоновцев, кантемировцев и бойцов «Альфы» — стоило им услышать про букет страшных болезней — тут же, как ветром выдувало из зловещего рассадника заразы).
Катера МЧС то и дело вспарывали пенные буруны, сновали надувные моторные лодки с напряженными фигурами десантников, ощерившихся дулами автоматов. Медленно прошел «Академик Курчатов» с множеством антенн, вращающимися лопастями огромных локаторов. Бодро протарахтел минный тральщик. Один раз из зависшего над рекой вертолета повыпрыгивали и скрылись под водой аквалангисты. Было похоже, что в центре столицы развернуты какие-то невероятные учения… не то поисковиков, не то спасателей.
Вдруг с середины реки к их трубе, заложив крутой вираж, рванулся мощный серебристо-обтекаемый катер! Что-то вроде водоплавающего аналога «Lexus» последней модели. В хромированных дугах, с мигалкой, затемненным ветровым стеклом, черным флажком — череп и перекрещенные кости — на носу. За рулем, широко расставив ноги, стоял широкоплечий амбал — и рядом точно такой же. У обоих зеркальные очки, к уху у того и другого прицеплены радиоклипсы. На шее у рулевого болтался огромный бинокль, а у другого (капитана, наверное?) — ярко-оранжевый раструб мегафона. Катер сбавил ход и крутанулся, подняв волну, ударившую пенной мутью в жерло водосброса. Биноклевладелец вскинул линзы, уставил в Рашпиля. (Кеша-Реактор ни жив ни мертв уполз куда-то в темноту). В мегафон гаркнули: — Эй-уй! Вы кто там? Жулики?
— В натуре, братва! мы жулики! у нас ничего нет! — Рашпиль скорчился, воплощая крайнюю степень падения на социальное дно, вытянул обезображенную руку.
Крутые парни переглянулись. Мегафонный рык гулко отдался под сводами трубы: — Да нам ничего и не надо! А кто у вас за смотрящего?
— А-а… у нас это… там! — Превозмогая боль, он указал раздувшимся поленом руки в сторону Кремля (кирпичный цвет кремлевских башен совпадал с растекшейся от локтя до кисти багрово-сизой гематомой).
Громкоговорящий парень, явно озадаченный, пробормотал: — Да у нас тоже вроде там… смотрящий… — чуткое устройство подхватило его слова. — А вы это… Короче! Здесь такая стопудовая хренотень не проплывала?!
— Не, братаны! ничего не проплывало! — откликнулся Рашпиль.
— За базар отвечаешь?
— Зуб даю! отвечаю! у нас тут братуха помирает! ухи просит!
— Ну пусть передает на тот свет привет солнцевской братве от пацанов. У нас тут все чики-пики. А если чо, мы тебя вздернем на рее, понял?
Взревел двигатель, ухнула волна, джип класса «река-море» пошел утюжить акваторию.