А между тем — театр дышал. Иногда нервно, иногда страстно, а иногда pianissimo, очень тихо. Это зависело от того, сколько принято спиртного коллективом накануне, либо сколько предстоит принять, отмечая чей-нибудь день рождения или иное событие (зачастую чем незначительнее по сути — с тем большим размахом).
Появляясь в театре, Глубилин быстро и эффективно выполнял, что требовалось. Тут же убегал со всех ног, только его и видели! Однако… «быстро и эффективно» — это всего лишь его субъективное мнение. Лучше бы он ничего не делал! А принимал участие в совместных возлияниях, в завоевании сердец молодых (и не очень) актрис, в интригах по поводу кто-против-кого-иза-что «дружит». Тогда бы у него сложились со всеми замечательные отношения. А так… В лучшем случае, его подозревали в том, что он засланный казачок, направленный отделом культуры, чтобы стучать «наверх».
Нельзя сказать, что выпивка и более тесное общение со служителями Мельпомены вовсе его не интересовали. Но сразу по приходу, так получилось, он был вынесен «за скобки» бурных театральных отношений. Худрук Мизюков предложил подписать фиктивный акт о замене силового кабеля. Деньги на этот «кабель» (его и в помине не было, не говоря о «работах» по его «замене») собирались потратить на юбилей актрисы в театре. Нет! Глубилин отказался. (Еще и этот «бумажный» кабель потянется в прокуратуру?!) И в дальнейшем какая-то неведомая сила отводила от протянутой рюмки, в которой (он подсознательно опасался) вдруг да окажется та темная вода, с помощью которой они вводят в измененную реальность и себя, и доверчивых зрителей. Ему казалось, где-то внизу, в подвале, протекает река забвения. Из нее театральный люд черпает колдовское зелье (никогда здесь не переводящееся).
В театре было еще двое непьющих. Но их-то все любили, к ним относились с теплотой и душевностью, шутки встречали смехом и веселыми возгласами. Один из них — богатырь Алеша, настоящий человек-гора! Он играл сказочных персонажей, обладающих богатырской силой, духов воды и гор, всемогущих волхвов-кудесников — и легко играл для разминки перед спектаклем двухпудовыми гирями. Сам губернатор Псковской области вручил ему Чашу волхвов на фольклорном фестивале. Этим богатырь Алеша очень гордился. Искусно вырезанная из нароста на березе, огромная Чаша окантована рельефным медным ободом в виде змеи, свернувшейся по краю (ее гибко поднятая голова и изогнутый хвост в то же время являлись ручками). Это казалось пришедшим в театр зрителям чем-то эзотерическим. Из-за своих размеров Чаша была водружена сверху на специальный стеллаж, где выставлены награды, полученные также на владимирском, ярославском, переславль-залесском, велико-новгородском фестивалях, куда коллектив часто выезжал.
Другого трезвенника звали Геннадий. Официально он работал звукооператором. На самом деле — и за светотехника, и за электрика, и за столяра-слесаря, и за бутафора; он и декорации монтировал. За что ни возьмись, во всем его присутствие, на нем все держалось. Лет ему за тридцать, выглядел он довольно угрюмо. Был изможден не то скрытой болезнью… переживаниями? Без проводков наушников, что вечно торчали из его ушей, без дымящейся сигареты в зубах и чашки черного кофе его трудно представить. Невысокого роста, худощавый, вечно в кожаной куртке-косухе. Светлые жидковатые волосы всклокочены, как у птенца волшебной «птицы Кори» (сказочный персонаж из постановки по преданиям амурских народов «Спроси свое сердце»). Что-то в нем от рокера-переростка, до сих пор играющего в никому не известной (и обреченной на забвение) полуподвальной рок-группе. На всех его черных майках (или это была одна и та же майка?) отпечатан трафарет «Морэ энд Рэлсы». Про него Глубилин знал, что когда-то он уже работал здесь; потом его выгнали; теперь опять взяли. Какая-то темная история.
Нельзя сказать, что они подружились… скорее приняли идеологическую концепцию в духе Мао Цзэдуна: «идти порознь, бить вместе». Ведь, с одной стороны, Глубилин вроде бы отвечал за подготовку сцены к спектаклю. Но как он мог отвечать за возведение «дворца, собора пятиглавого, моста хрустального, чтобы по обе стороны росли деревья с золотыми да серебряными яблочками» (например в сказке «Волшебное кольцо»)? Все это сконструировано еще во времена оные! С тех пор многое что потеряно, пришло в негодность, заменено другим. Геннадий по своей интуиции, чувству или настроению, посетившими в этот момент, готовил каждый плановый спектакль по-новому.
Все более-менее устаканилось, когда Глубилин стал «быстро и эффективно» приводить сцену в порядок, разбирая предыдущие — а Геннадий готовить декорации к следующему спектаклю.
Понедельник — нерабочий день в театре, но Глубилин пришел. Было указание ждать монтажников из некой волшебной фирмы. Они привезут и установят оборудование для (наконец-то!) автоматической работы занавеса. Невероятно, что подобное чудо прогресса свершится! Никаких ребят из фирмы, конечно, не было. Прошло два часа от назначенного времени, но никто не позвонил; неизвестно, приедут ли вообще? Глубилину послышалось… откуда-то из недр театра… зловещее подвывание. Собака-призрак? Дурной знак.
И богатырь Алеша пришел, он не пропускал тренировок, готовясь к гиревым игрищам на очередном фольк-фесте. И Геннадий был здесь. В подвале находилась его мастерская. Как будто через нее неслась та самая подземная река, выбрасывая на берега тесного помещения обломки самых разных времен и эпох. Какого только хлама там не было! Отжившие свой век электроприборы, какие-то воспоминания о звуковой аппаратуре, бледные тени наглядной агитации на железнодорожную тематику… А если поискать, пожалуй и сухую мышиную лапку здесь точно найдешь, и рассыпанный по углам горох, и кровь христианских младенцев (всех детей, случайно сбитых и зарезанных поездами МПСРЖД), запечатанную в бутыль. Спустившись в подвал, Глубилин искал эмульсионку. Бутыли, банки, емкости с растворителями, лаками, разноцветными красителями… Алая, изумрудная, желтая, бирюзовая гуашь.
Еще и душераздирающий вой проклятой собаки!
Проем двери вел в соседнюю, еще больше захламленую комнату. Выключатель не нашел, в полумраке наткнулся на древний покосившийся шкаф, дернул дверцу… И тут же (шкаф набит под завязку) — обрушилась стеклянная лавина! Пустые бутылки самых разнообразных форм и размеров заскользили у ног жуками с блестящими спинками. В грохоте высыпавшейся стеклотары различил, как характерно клацнув, разбилась видимо чем-то наполненная бутыль. Какая еще здесь может быть дрянь? Разнесся терпкий аромат дорогого коньяка. Что за бред?! Может, Геннадий хранил заначку? (Ведь у каждого, по английской пословице, «в шкафу свой скелет».) Нагнувшись, подобрал с пола отбитое донце. В нем на два пальца плескался коньяк; остальное — на полу; темная маслянистая лужа. Полез куда не надо! Как теперь объяснить Геннадию? Поднял и горлышко (крышка целая, не свинчена). Да это тот самый дорогой французский «***»! Такой же распили давним апрельским днем с юристом. И все, что предшествовало тому, неприятно вспомнилось. Сибирь… срока огромные…
Да ладно, в общем. Придется купить такой же, если что. Держа отбитое горлышко за золотую крышку-корону (как доказательство своей оплошности, что ли?) поднялся наверх. Вышел на задний двор, присел на скамейку, любимое место курильщиков. День весенний, прозрачный. Ветер и солнце разорвали серую слякотную шубу туч, выбросили эту рухлядь, напоминающую о зиме, куда-то за горизонт. От пробегающей под ветром ряби толстый бурый ковер прошлогодней листвы, покрывающий двор, играл переливами коричневых, желтых, багряных узоров.
В прозрачной сини небес метались гортанные голоса рабочих-таджиков.
Двор обнесен оградой, старинные и высоченные, разросшиеся тополя и березы окружали ее, ветер шумел в их кронах. Но… шумел все меньше и меньше. Подъехавший снаружи мощный автокран службы по благоустройству выдвинул в небо желтую стрелу с корзиной. В ней проплывали двое таджиков-карателей в зеленой униформе, оранжевых касках и жутких очках, закрывающих пол-лица. Один из них держал наперевес бензопилу, срезал ветви. Они подбирались к ним постепенно, по частям отсекая живые альвеолы, перепиливая артерии, превращая по кубометру кислорода — в брызги опилок, бензиновый выхлоп. Буйная размашистая живопись становилась сухой графикой, схемой деревьев. Внутри касок у них, наверное, оттиснута жесткая матрица, выпрямляющая мозги, очки разграфлены системой координат — уж очень «правильно» они подгоняли деревья под определенный формат.
Кому помешали тополя и березы? Зеленое воинство хранило тень и голоса птиц, зимой украшало ветви снежными завитками, осенью меняло наряды. Под сенью деревьев прогуливались собачники со своими друзьями, встречались влюбленные представители кошачьего племени, а если кому горько на душе, он мог выпить стопарик, немного похлюпать в тополиную или березовую жилетку, приобняв ствол. Возможно, отдел культуры района решил осуществить свою экспансию? И дерева обкорнать, и устроить электрический (хорошо, если не железный) занавес? Может, вышки с охранниками по углам поставят?
По шуршащему лиственному ковру бродила толстая женщина. В белом спортивном костюме, в накинутой поверх изумрудной куртке техника по благоустройству. На распущенных вороньим крылом волосах кокетливо красовалась изумрудная шапочка с оранжевым козырьком-клювом: женщина походила на довольно-таки зловещую птицу. Отдавала своим таджикам команды, следила за падающими ветвями, иногда что-то каркала в черный радиопередатчик, бывший у нее в руке.
Из двери вышел Геннадий. Бросил один окурок, прикурил следующую сигарету, смотрел на прощальные взмахи отсекаемых ветвей. Вытащил из ушей наушники и повторил рефрен, видно, только что отзвучавшей песни. Странные дни отыскали меня, Странные дни принесли с собой странные ночи…
— Майк Науменко? — удивился Глубилин. Надо же, кто-то слушает. В сердце кольнуло воспоминание…
— Да… — как-то неопределенно ответил Геннадий, но будто на другой вопрос. — Алия Тулгутовна приказала аккуратно подстричь деревья. Знаешь ее? Беженка из Чечни. Возглавляет отдел культуры, курирует наш театр.
Еще и деревья уродуют! Коньяком эту горечь не залить. С грустью показал Геннадию отбитую коньячную голову в золотой «королевской» короне:
— Слушай, как-то стремно получилось. Темно там, и в шкаф врезался. Как все полетело оттуда! А эта была полная. И — хряск!
По лицу Геннадия пробежала хмурая тень (но, похоже, не от того, что жалко коньяк); может, вспомнил что не очень приятное?
— А… там… В шкафу? Ну, значит осталась, — он махнул рукой. — Мне этот коньяк когда-то поперек горла встал. Разбилась, и ладно.
— Да, вот как-то вышло. Эмульсионку искал.
— Не грузись ты. Было время, мне этого коньяка, знаешь, сколько несли? Не поверишь. Я же вроде «народный целитель» здесь был. А кончилось… хуже не придумаешь.
И он рассказал совершенно невероятную историю.
…Работая в театре с той поры, когда его организовали в бывшем Клубе, он отвечал за звук, свет, электрику, реквизит; специалистов на такие деньги днем с огнем не сыщешь. В то время шел спектакль по Блоку «Песня судьбы». Что-то символическое. Блок в нем бегает… Фаина, Фаина моя! — кричит. А потом ему снится… Блоку как бы снится… он умер, его русские люди-крестьяне хоронят. Пеленают в саван, ставят свечи, поют заупокойную. А Геннадий случайно прочитал в какой-то книжке о древних народных заговорах, что в старинные времена из покойницкого савана выдергивали ниточку и, обычно жена, вшивала или перевязывала ее своему мужу, если тот горький пьяница (еще обмылок применяли, которым обмывали новопреставившегося). И сказал как-то, не подумав, одной женщине в театре (муж у нее пил, она постоянно жаловалась): «Вот это возьми, вдруг поможет, избавит от пьянства». Дал ей ниточку из савана, выдернул ее или просто в руки попалась, валялась на сцене. Вшей ему в трусы, наказал, да так серьезно, что сам в это поверил… (Началось-то все с шутки.) Женщина так и сделала. Муж ее почернел в один вечер, едва концы не отдал… Но вдруг пошел на поправку, тягу к выпивке как рукой сняло! Она рассказала об этом, как водится: театр — это же одна большая семья. И подходит к нему один актер. Так и так, у него проблема, сын пьет, просто на глазах пропадает. Геннадий опешил… да это же не всерьез все! И так искренне удивился, что актер заподозрил: ага, вон как играет! Значит, есть что скрывать. Обиделся. «Ты другим помогаешь, а мне нет? Сколько тебе надо? Я все деньги сниму со сберкнижки, не пожалею».
Вот народ суеверный! Но от безысходности, когда с близким беда, каждый готов хоть во что поверить, в самую ничтожную надежду на спасение. Геннадий растерялся: и отказать неловко, и неизвестно, во что ввяжешься. «Ладно, помогу». Теперь специально выдернул нитку, рассказал, что и как сделать. Предупредил, чтобы никто не знал об этом. И надо же, сын актера завязал пить, от одного водочного духа воротит. Мистика какая-то. Но как об этом никто не узнает? Весть прошла — и потянулся народ к новоявленному «целителю». Пришлось после каждого спектакля прятать эту ткань, действовала лишь одна ниточка после того, как саван на сцене отыграет. Помреж, как «Песню судьбы» ставить, носится повсюду, матерится. Куда саван каждый раз пропадает?! Ткань-то самая дешевая, бязь какая-то. В театре ее рулон был, метров двести, так почти вся ушла. Приходилось женам, матерям эту ниточку давать. А она последнее, что с пропадающим от пьянства близким человеком связывает.
Да, красивая история. Песня Судьбы, одним словом.
Но чем все кончилось?
Он ждал, когда Блок по плану, помрежу дарил шоколадный набор или банку икры, чтобы все тихо-мирно. Икру, шоколадные наборы, коньяки ему несли, будто он знаменитость какая… Все привыкли: отблагодарить надо. И как-то дал ниточку жене одного крутого коммерсанта. А тот и пил круто; и пьянство его до белой горячки довело. Ему ничего не помогало, все перепробовали. Вшили ее или перевязали, но что-то с ним не получилось… Он до того дошел, что едино — Богу свечка или черту кочерга. И жена, в сердцах: «На тебя даже нитку из савана покойницкого навязали, а ничего не берет! Оморок ты окаянный, с водкой своей проклятущей!» А муж с обиды, с бодуна, горько ему стало: «Ладно, — говорит, — завяжу с выпивкой… Да так, что не развяжете!» И точно. Кое-как судмедэксперты смогли его с притолоки в гараже снять. Он на этой нитке повесился. И нитка выдержала.
Хотя, как бывает, это по слухам уже потом разнеслось… Была эта нитка, не было ее? Когда стали распутывать дело, всплыла, конечно, история с «народным целителем». У того, руки на себя наложившего, психика и так неустойчивая, но вот сошлось, что вроде бы «лечение» подтолкнуло его. Ну и заинтересовались… Геннадия тут же уволили из театра, с глаз долой. А добрые люди, которым он до этого помог, отвели от него беду. Посоветовали скрыться на время, залечь на дно, пока все угомонится.
С треском и воем таджики, казалось, распиливали небо на куски. Наверху шла битва гигантов. Отсеченные огромные ветви — мертвые руки великанов, — обреченно цепляясь за родную им синеву, за еще живую плоть, рушились вниз. Женщина в белом спорткостюме и накинутой спецкуртке координировала действия, каркая на «небесных» таджиков — и на «земляных» таджиков. Нескольких работяг-мачетерос срубали сучья огромными тесаками, равнодушно кидали в прицеп подъехавшего колесного трактора. Мощный автокран с приплюснутой башкой кабины окутывался бензиновым чадом, ревел стальной утробой, растопыривал лапы опорных стоек, сминал густую поросль кустов, грозя протаранить ограду или свернуть один из двух незаконно притиснувшихся гаражей. Подъехать так, чтобы дать возможность пильщикам максимально обкорнать тополя и березы, было очень трудно. Крановщик то относил корзину далеко в сторону, то врезал ее со всего маху в самую гущу. Дело кое-как продвигалось. Остро пахло свежей древесной кровью, плакали золотистые березовые срезы.
Они сидели на скамейке, наблюдали за вторжением этих изумрудных (в униформе под цвет мусульманского знамени) жуков-древоедов, способных извести под корень всю Москву… Примером служило то, как они ловко бреют налысо специальными триммерами все лужки «a la московский градоначальник»; он-то и выдал каждому приезжему по бреющему триммеру; а ведь это нарушает хрупкую экосферу, это смерти подобно для русских жучков и паучков, вместе с тем и птиц, которые ими кормятся. А если провести аналогию с баллистическими ракетами «Тополь», стоящими на вооружении России? Перспектива выглядела и вовсе тревожной.
Подошла смуглолицая дочь южного солнца, спросила, нельзя ли открыть ворота, чтобы автокран въехал во двор. Так будет удобнее подобраться к еще буйным, непокорным и несдающимся деревам. Но это невозможно… Ворота просто по размеру не подходят для такого монстра! Да они весь двор перетряхнут, изгваздают в грязи ковер из шуршащего золота и багрянца листвы. Стоит запустить сюда хоть одного сына арыка и саксаулихи, как тут же понаедут многочисленные отпрыски, жены, тетушки и дядюшки с баулами и коврами, сундуками, крутобоким медным котлом, полосатой, как бухарский халат, кошкой. Поставят разноцветье шатров, протянут через двор веревки с колыхающимся на ветру шароварами, нарожают детей. Упаси Бог! Справляйтесь, ребята, как-нибудь сами.
От странного рассказа у Глубилина щемило сердце. Возможны ли такие совпадения? Спросил, когда это было… Да, семь с половиной лет назад. Невзрачный человечек из какого-то театра в бывшем Клубе железнодорожников устроил звук и свет, подключил электрику, склеил бутафорию, смонтировал декорации в чужой судьбе. Его злая воля не дала шансов на спасение дяде Фокию (дошедшего до крайней стадии алкоголизма, но это еще не смертный приговор). Безжалостная режиссура приковала Глубилина на долгие три года к скамье на галерах, обрекла на скитания.
Какой-то… картофельный отросток. Лодочник подземной реки!
Глубилин испытывал душевный раздрай… но как тут сосредоточишься? Таджики вошли в раж, подобно летающим воинам Аллаха буквально прыгали по веткам, снося их направо и налево зашедшейся в каком-то истерическом припадке, плюющей ядовитыми струями синего выхлопа бензопилой.
Вышел богатырь Алеша с блестящим от пота, мускулистым торсом. «А… вы сидите, значит… — констатировал как-то растерянно. — А там это… Собака как будто воет. Купчиха-то, знаете. Как бы не пришла. Ну, ладно». С силой вдохнул воздух, обреченно и совсем не радостно (что на него не похоже) махнул рукой. Нырнул в поглотивший его черный проем двери.
Женщина-координатор вновь подошла. Открой ей ворота — и хоть трава не расти! Она загонит сюда трактор, чтобы интернациональной бригаде было удобно закидать в прицеп груду набитых деревянных мертвецов, отвезти на кремацию. Но эти ворота никогда не открывались, русским языком говорят! Дама с южным темпераментом не отставала. Сейчас она позвонит в АД! (возвела очи к проплывающим облакам) МИНИСТРАЦИЮ! Ей срывают мероприятия по благоустройству! Геннадий раздраженно встал. Вот напасть на мою голову! Пошел вслед за ней и под деревьями, где в вышине трудились неостановимые пильщики, они стали что-то доказывать друг другу, размахивая руками. Ничего не было слышно. Пила в небе чудовищно визжала. Эти братья-акробаты демонстрировали чудеса эквилибристики. Тот, что с пилой, насколько мог, перегибался через ограждение, дотягивался до самых дальних ветвей; его напарник держал его за монтажный пояс.