— Нечего на людей из кустов бросаться, — огрызается этот «господин Нуладно».
— Да? А на недостроенную дачу в пять часов утра ездить, есть чего? Наличности не достало? Все, кончать пора эту канитель! Деньги вам привез этот… неизвестно кто (разберемся). Но они отслежены, так! Валютные махинации в особо крупных размерах.
В конце его слов на линялую скатерку стола, как на лист приговора, поставлена жирная точка моей сумки. «Протокол, понятые, личности зафиксируйте», командует полковник. Проталкиваются понятые, двое местных жителей в ватных штанах, валенках, один с ломом. Скалывали лед у водоколонки, наверное. Смотрят с радостным ожиданием чуда. Натерпелись бедолаги от бандитского беспредела. Из-за снегов поет электричка. Радио передает сигналы точного времени. Собаки взлаивают вперебой. Но все это уже без меня.
Черная гора сумки возвышается посреди.
Перальта как-то даже ласково треплет ее бок.
Ко мне: «Вы встаньте, откройте сумку».
Я: «Это не… впервые вижу!»
«Да хватит комедию ломать! Сумку открывай. Мать-перемать. Тебе сказано!»
Все сплотились вокруг, дышат. Один из сыщиков, фотограф, наставил японскую камеру. Связной этот, старик… хоть и держался… но — сник. Лицо посерело, прихватило сердце; дышал с мучительной гримасой, прижал ладонь к груди. А мне всего-то сделать шаг до стола. Верна пословица, «от сумы, да от тюрьмы»! Вот и сума, а вот и… Руки трясутся, не унять. Никак не подцепить молнию. Вжикаю, вжикаю… наконец, расстегиваю черное платье железнодорожной ночи. Опускаю ладони в ледяное крошево дорог. Электрички елозят по рукам. Браслеты лунных рельс замыкают запястья.
Порскнула фотовспышка, высветив все неестественным мертвенным светом.
Неимоверный дух ушедшего лета ударом в солнечное сплетение почти согнул пополам… В глубине, беспорядочной гурьбой навалены яблоки. Много яблок. Очень много. Достаю одно, желтое-желтое, золотое, даже светящееся изнутри. Откусываю, ем. С похмелья хорошо. Было бы к месту, если бы все набросились, стали обнимать, как товарищи хоккеиста, забросившего удачную шайбу. Но — молчание. «Эт-то откуда? — ледяным тоном, заморозив все вокруг, спрашивает полковник. — Откуда яблоки?!» Хватает сумку, опрокидывает содержимое. Яблокопад. Плоды сыпятся на стол, желтой лавиной на пол, прыгают, раскатываются вокруг… Все, больше ничего нет. Один оперативник поднял яблоко, осмотрел его, понюхал, оттер рукавом. «Это из Подмосковья», заключил уверенно, как опытный садовод-огородник. «Местный сорт. Так себе, кислятина».
Перальта — железный человек, выдержал и это. Стоял, покачиваясь с пятки на носок. Задержал взгляд на мне; потом на старике. «Яблочки, значит? Подмосковный сорт? Ну, я припомню! С тюремных-то харчей оно не попрет!» — почти выкрикнул и, руки глубоко в карманы, пошел, распинывая желтые ошметки. Это запечатлелось в памяти… выходили и остальные. Долго, зло, многозначительно. Понятых даже жалко, такого праздника лишились. Потом все стихло. Старик темнел глыбой. Лицо его обметал сероватый налет какой-то уже лагерной отчужденности.
Он ушел в другую половину дома, отодвигал что-то, бросал какие-то вещи. Все у него там разгромили. Но вот сидит передо мной, за столом. Принес черный саквояж, он затоптан, смят, в грязи. Достал темную дорогую бутылку коньяка, налил в какую-то подвернувшуюся под руку вазу. В коньяке кружились янтарные мушки, рябь цветочной пыльцы. Себе он плеснул в пластмассовый стаканчик, выбросив из него зубную щетку. Я был не в том состоянии, чтобы наслаждаться дегустацией, соблюдать приличия светских раутов — потому выпил залпом. Старик же, лизнув напиток, кивнул мне, не избежав издевки… закусывай, мол, не стесняйся, яблок-то завались. Я взял одно и захрустел им.
— Хорошо. — Он поставил стаканчик, будто точку в нашем немом «общении». — Что ты за это хочешь?
— Я хочу жизни Вечной, — отвечаю затверженным уроком.
— Так… — он усмехнулся. Провел ладонью по груди, как бы проверяя, на месте ли сердце? — Короче. Ну, благодарю. Вот это, — достал кожаный футлярчик-ключницу, отстегнул ключи с брелоком, двинул мне. — Япошка. Почти без пробега. Разойдемся по-хорошему. Все оформлю, без проблем.
Нет-нет, я качаю головой. Смотрю в окно на заснеженные деревья сада. От коньяка мне стало хорошо.
М-да… ну, конечно же. Отстегивает еще один ключ и прибавляет к первым. Гараж. Документы в порядке. Да ты что, не доверяешь мне? Соломону Давидовичу не доверяешь? Да мне здесь ничего не надо, пойми! У меня билет в кармане, дела закончил.
Я отрицательно мотаю головой, грызу яблоко.
Так… он выглядит озадаченным. — Значит, жизни Вечной? Ладно, попробую устроить. Дам тебе один телефон, позвони. Только если с чем другим, не беспокой. А спросят, откуда знаешь? — скажи, от Соломона Давидовича. Привет от меня обязательно передай, не забудь!
Он сокрушенно покачивает головой, достает из саквояжа амбарную книгу, вырывает целый лист, что-то записывает, передает мне. Номер телефона. Больше ничего.
— Больше ничего, — кивнул он. — Но когда ты выйдешь отсюда, ты забудешь все, что здесь было, понял? Это в твоих, кстати, интересах. Ну, теперь ступай подобру-поздорову.
Я понял, как не понять. Я шел через снега к далекой электричке и забывал все постепенно. Где-то на станции и потом, я уже сел в вагон, у меня расстроился желудок. От нервного напряжения, от яблок, от коньяка… Прихватило, нет сил терпеть! Не помню где, я опрометью выскочил на перрон, отыскал все же пристанционное заведение, где провел немало времени, прежде чем полегчало… Никакой другой бумаги, кроме этого листа, не оказалось, и я использовал его по назначению.
Как дела, чувак?
Цыганская сказка
«Вам деньжищ за этот фильм, наверное, отвалили, да?» — поздно вечером, позвонив Ларисе, пристала к подруге Алла.
«Отвалили, — усмехнулась Лариса. — Тебе Зиновьевич с Константиновичем отвалят! Догонят, и еще добавят».
…Два года назад, Лариса, спичрайтер рекламного агентства, написала сценарий короткометражного (на 12 минут) фильма. Он был снят силами агентства и представлен на фестивале в Праге. Занял второе место.
— Но тебе-то кредит дали, — не унималась Алла. — Так бы ты квартиру не поменяла, не разъехалась с Валерой.
Кредит-обмен, ее бывший муж Валера… сколько разговоров об этом!
Фестиваль проводит международное сообщество журналистов. Если этот кинофорум и известен, то в весьма узких кругах. Участие в нем — это любимая (и очень дорогая) игрушка генерального директора агентства, Владимира Зиновьевича. По его приказу Лариса (до этого если и имеющая отношение к кино, то исключительно как зритель) достаточно удачно (просто от страха быть уволенной) сочинила первый сценарий «пражского» фильма. Сейчас она работала над вторым. Грядущий фестиваль состоится в Вене, в будущем году. И на нем (хоть костьми ляг!) новый киношедевр рекламного агенства, по грозному указанию Владимира Зиновьевича, должен! Быть!! ПЕРВЫМ!!!
Кому что неясно?! Заявление об уходе мне на стол! Станислав Константинович, заместитель генерального, накачивая творческую группу перед началом работы, обвел тяжелым и неумолимым взглядом смертельно побледневшие лица сотрудников.
Никто и никогда не видел САМОГО генерального в лицо. Как Олимпийский бог, он вещал из неких горних сфер, немыслимых для простого смертного. Однако за всем явным или неявным, что бы ни происходило в агентстве, стоял именно он, подобно тени отца Гамлета.
В общих чертах сценарий был готов. С ним ознакомился САМ.
Аллу только что назначили координатором кинопроекта. Прежнего уволил Станислав Константинович. По агентству прокатился лесной пожар чисток и перемещений. Даже трубка в руках Ларисы, казалось, вибрирова… подключенная к генератору охов и восклицаний Аллы.
— И вам тогда банкет закатили в кабаке, в «Черном дрозде», да? — напомнила Алла. — Только что там произошло? Твой Валера-то?! Ворвался, тарарам устроил, сколько народу побил! Константиновичу торт на голову надел! Вот это я понимаю! Его же десять охранников унять не могли…
О Господи, еще об этом вспоминать! Ну да, Валера ворвался на корпоратив… Был пьян, как всегда. Устроил скандал, разбушевался. Залепил здоровенным тортом в фейс Станиславу Константиновичу.
— Да, и охранники, и мужики наши, — вздохнула Лариса. — Кое-как скрутили. С ним, конечно, и раньше это бывало… некоторые завихрения… Сколько я с ним намучилась! А в тот раз, не знаю, какая муха его укусила?
— Он же про Вусовича слышал звон, да не знал, где он. Вот со Станиславом Константиновичем и перепутал. Приревновал тебя, — подсказала подруга (уж ей-то все известно!)
— Да с чего бы это вдруг к Вусовичу? Между нами тогда и не было ничего.
— Ха! это ты так думаешь… а добрым людям виднее! Вот они и подсказали!
Ну куда от этой Аллы денешься?! Неприятны эти воспоминания; хотелось бы все забыть, выбросить из головы.
— А потом-то что было, расскажи! — Алла вошла в раж. — Тебя какой-то мужик хотел в парке изнасиловать? Левченко рассказывала. Ты же к ней потом приехала. Голая! синяя вся! ужас!
О, бог ты мой, и про это ей надо знать!
— Вовсе он насиловать не собирался.
— Да ну?!
— Я из «Черного дрозда» сбежала от позора, куда глаза глядят, меня саму переклинило. Мне кто-то там, когда мы сидели… добрый человек один, в общем… все подносил и подносил… на, выпей! Мне уже все равно было. Хватанула стакан, водка! А перед этим — шампанское. Стало плохо. Выскочила из ресторана, через шоссе куда-то побежала, не помню. Ливень, небеса разверзлись, хлещет как из ведра! Я в белом платье, вырядилась, дура! Вокруг какие-то деревья черные, парк, ночь, молнии сверкают, иду невесть куда, реву в три ручья… стадион, что ли, заброшенный… И — мужик, откуда ни возьмись! Сам синий, как из фильма ужасов! Повалил меня, я думала, конец! Кричи не кричи, никого нет; платье сорвал… вжж-ии-к! — как два лоскутка — я голая! И стал руки вытирать.
— Платьем?
— Ну да, у него руки все синие, в краске, в липкой краске перемазаны.
— И все?!
— Ну, ты даешь, Алла! А что бы ты хотела? Я как подскочила — и от него! бежать! Сразу протрезвела, а там, я уже до шоссе добежала, парень с девицей сидели в машине, целовались. Как рвану дверцу, их чуть кондрашка не хватила! Везите, кричу, быстро! за мной маньяк гонится! Они сами еще больше перепугались, как мы рванули с места! К Маринке Левченко меня привезли, а то куда бы я? Спасибо этим ребятам… (И Левченко «спасибо», болтает чего не надо.)
— Ладно, — примирилась Алла. — Я тебе сейчас новый сценарий, уже с исправлениями по электронке скину.
Арсений вставал рано, как деревенский кузнец, и шел в мастерскую работать над своими картинами. Мастерскую снимал на стадионе, под трибунами, это была бывшая раздевалка конькобежцев. Раньше стадион принадлежал крупному предприятию, затем его передали на баланс города, затем начали ремонт, реконструкцию… но, разумеется, средств не хватило; финансовый поток иссяк, превратился в скудный ручеек.
В мастерской колонны золотистого света от высоких, запыленных окон, пронизывали зеленоватую, словно бы подводную толщу сгустившегося у пола мрака — отчего все казалось таинственным. Бывшая раздевалка конькобежцев до сих пор хранила под скошенным потолком заплутавшие птичьи голоса легких порывистых бегунов, что переодевались здесь, готовясь к своим забегам ли… перелетам?
Свои картины Арсений писал просто потому… что он их писал. Потому что есть краски и холст. Так же и «настоящий охотник бродит с ружьем, пока он жив и пока на земле не перевелись звери», как сказано у Хемингуэя в «Зеленых холмах Африки». В этом помещении Арсений обосновался давно и здесь же, в девяностые (когда ни до каких картин дела не было) — работал вместе с товарищем, пытаясь хоть как-то выжить. Как-то даже пришлось декорировать последние скорбные обители («изделия 700», как договорились называть их, чтобы не поминать всуе). У местных бандитов шел передел территорий. Активно отстреливали цыган. Узнав об их мастерской через цепочку знакомых, к ним приехал цыганский барон. Он показал фотографию с предыдущих похорон своего старшего брата и хотел, чтобы в таком же «изделии», с резьбой на крышке и боковинах, похоронили ныне павшего, среднего. Тело погибшего отправляли на далекую цыганскую родину, самолет завтра во столько-то, времени меньше суток. Но зато вот такая пачка зеленых! Сам Арсений не успел ничего ответить — вмешался товарищ: «Сделаем в лучшем виде!»
— Ну, слово сказано, — сверкнул золотым зубом и серьгой в ухе барон: черный, здоровенный, с бородищей, ухваченной когтями смертельной опасности, отчего осталось несколько, с белесой изморозью, борозд. — Никто за язык не тянул, верно?
Черный катафалк «навигатора» пятил свое длинное тело к дверям мастерской, уминая золото листвы глубокими протекторами резиновых лап. Чистая заготовка «изделия 700» была привезена в просторном, как раз подходящем для такой оказии джипе.
— Да ты когда-нибудь делал ТАКОЕ?! — через какое-то время, когда барон укатил, Арсений обрел дар речи и набросился на товарища. Единственная заслуга этого любителя художественных промыслов (то, что было на памяти Арсения) — это несколько резных панно для оформления детской музыкальной школы. А здесь — перенести рисунок с фотографии, сделать резьбу по крышке и боковинам, обработать, зашлифовать, придать тон «мореного дуба», чуть тронуть узор позолотой. И все это — до завтра!
— Да ладно, справимся как-нибудь. Читал у Ахматовой: «В щелочку смотрю я, конокрады / Зажигают под горой костер»? — ответил товарищ загадочно. Час от часу не легче! Оказывается, он не только поклонник непритязательных портвейнов, но и творчества знаменитой поэтессы!
— Да ты что, сбрендил?
— Я им такое изображу, век помнить будут!
…И была ночь ножей — длинных, коротких, клиновидных, серпообразных (и еще целого набора резаков, стамесок, штихелей) — которыми, надо сказать, весьма искусно владел этот мастер-самоделкин, гробовых дел мастер. Ночь недорогого портвейна. Ночь ослепительного света прожектора, которым они сушили свеженанесенную морилку и лак. Ночь гудящего компрессора и аэрографа — им наводили тон «под старину» на уже готовый образец.
На другой день, как было условлено, к мастерской стали сползаться изумрудные жуки джипов, отсвечивая металлическим отливом боков и спин. Хромированные решетки радиаторов сквозили отблеском ножей, глубина тонированных стекол хранила всплески милицейских мигалок в ночи, огненные язычки пистолетных выстрелов. Цыгане выходили из машин, присаживались на корточки по кругу, образуя у входа в мастерскую зловещий циферблат… будто каждый из них обозначал последний час какого-то последнего времени. Со смуглых глянцевитых запястий, охваченных золотом цепочек, стекали синие реки вен с героиновыми прорубями у локтевых сгибов.
Когда вынесли гроб на улицу, «часы»-цыгане замерли… На крышке и боковинах сгущались сумерки, веяло речной сыростью, последний луч заката тронул кармином купы тальниковых кустов у излучины, поднимался дымок от костра конокрадов, дожидающихся ночи. В наступившей тишине, казалось, даже послышался треск сучьев в огне, потянуло дымком. Впрочем, нет… это трещали новенькие доллары, перетасовав которые, барон молча вложил в ладонь Арсения. Она была в порезах, темных отметинах морилки и лака — и чуть подрагивала, что выдавало ужас Арсения… Что будет, если заказ не понравится? Не «упакуют» ли их самих (не «утрамбуют» ли) в этот высокохудожественный образец?
Но на этом история не закончилась.
Через несколько дней опять приехал барон. Отстрел цыган продолжался. Арсений с товарищем сработали один за другим еще пять «изделий», делая их декор все более изощренным. Деньги по тем временам срубили немалые. За пятым гробом, на котором они изобразили черного бородатого цыгана, сидящего на корточках и курящего трубку — а к нему подошел жеребенок, склонил шею, цыган его треплет по холке, — приехал уже не барон, а какой-то мелкий, трясущийся вырожденец цыганского племени; приехал на облезлом уазике. И заказал шестой гроб. Но за ним уже никто не то, что не приехал, но даже не пришел. Он так и остался в мастерской.
Сценарий.
Московская квартира в центре. Сумерки раннего утра; преддверие зимы.
ЛАРИСА просыпается. Встает, надевает тренировочный костюм, кроссовки, выходит на улицу. Бежит по городу. Пешеходы, машины, суматошный ритм столицы. Морозный воздух. По дороге забегает в булочную, покупает пирог. Продолжает свой бег, и вот она у бассейна. Это достаточно обшпарапанное здание, построенное еще в советские годы. Делает несколько кругов в небольшом скверике. Затем разминка, упражнения на растяжку. Глубоко дышит, насыщая каждую клеточку своего тела свежим морозным воздухом.
Входит. Холл. Ее отражение в зеркалах. В гардеробе уже висит одежда: женские и мужские пальто, куртки. В креслах поодаль расположились пожилые мужчины и женщины (общественная «группа здоровья»). Обсуждают свои проблемы со здоровьем, передают друг другу «Вестник ЗОЖ („Здоровый Образ Жизни“). Ждут, когда в душевых закончат уборку.
Поодиночке и группами приходят дети, воспитанники спортивной школы. Переодеваются, затевают возню в дальнем углу. Девушка-тренер (ИЛОНА) в спортивном костюме, пытается их утихомирить. Вскоре к ней присоединяется молодой человек (АЛЕКСЕЙ): атлетически развитый, в спорткостюме, тренер. Дети с визгом виснут на нем.
Холл разделяют несколько колонн. Одна из них задрапирована бордовым бархатом. Прислоненный к колонне, на тумбочке стоит увеличенный фотопортрет мальчика в черной рамке. Траурная лента, еловые ветви, цветы, россыпь конфет, свечные огарки.
Навстречу ЛАРИСЕ выходит БАБУШКА-гардеробщица, они здороваются очень приветливо.
ЛАРИСА переодевается в гардеробе. Она предлагает БАБУШКЕ попить чаю с пирогом. БАБУШКА ставит чайник.
Б: — Ну, что ты так рано, вот птаха неугомонная!
Л: — Да я всегда так, Вера Иннокентьевна, пока народу мало.
Б: — Ой, спала бы, пока дело молодое. А то я, вон, на часок глаза сомкну, и сна как не бывало.
Л: — Некогда спать, дел много. А что не спится-то, Вера Иннокентьевна?
Б: — Ну не спится, думки свои, стариковские. Потом, у нас же как? Ни сторожа, ни дежурные не держатся. Утром придут, а сторож-то, бывает, и лыка не вяжет. Или того хуже, умом повредится, с непривычки-то. Тут и в гардеробе посидишь, не по себе бывает. Вон сколько одежды осталось от тех… ну да упокой Господь их душу. Ее же никто не забирает, висит здесь, принято так, традиция. Один мужичок мне еще помогает, Панфилыч, ну да он глухонемой, мычит только. Журналист бывший, помнишь? Он как здесь от своей газеты расследование затеял, потом его в подъезде нашли, по голове сильно вдарили. Он-то непьющий, да болезный сильно, редко выходит. И директор мне названивает. Выручай, мол, Иннокентьевна, на тебя вся надежда, ты у нас опытный кадр! А я, давай, подхвачусь и бегу на работу, и маешься из смены в смену.
Да и опять с мальчонкой у нас тут… уж два дня как. Такой славный. Не дотянул до бортика. Канул. Наши ребята прыгнули, спасатели, да где там, не успели. Сразу мальчонку утянуло, страсть! Уж как его мать убивалась!