Ты, может, чайком пока согреешься?
Л: — И на прошлой неделе тоже, да?
Б: — На прошлой неделе аж двое! Один старший парень, первый разряд у него, на первенстве Москвы по плаванию среди юношей выступал. Ох, только круги от него и пошли!
Л: — Как же, ведь в спасательном жилете был?
Б: — Ну, в этих-то, в спасалках?! Без них-то не допускают, конечно, и страховку привяжут, да что толку! Жилетку на куски рвет, а веревку вжжи-к, срежет как бритвочкой. И сетку железную натягивали под водой, помогло, что ли? Одни лохмотья от нее остались.
Л: — А аквалангисты, Вера Иннокентьевна? Помните, аквалангисты здесь тренироваться хотели?
Б: — Эти-то… акваланги? Они сюда и близко подходить зареклись. Как у них пятеро-то пропали, страсть!
Вот и мужчина, я тебе говорю, еще один. В возрасте, но из себя видный. На подлодке атомной служил, всю жизнь командовал. Седой, ветеран, капитан первого ранга. Уж он-то и храбрился, перед дамами красовался! Я, говорит, что бы там ни было, со дна достану! Ребят наших, спасателей, и слушать не стал. Царство небесное. Не доплыл.
Л: — Не доплыл?
Б: — Да один ножичек после него наверху кружился. Он с ножиком нырнул для этих, как их, шпионов подводных, им такой дают; ручка у него, что ли, водоплавающая. Сослуживцы его потом приходили, поминали. Все в черной форме, строгие, красивые. Один только выпил сильно, и плачет, и кричит, сильно ему капитана жалко. Я, мол, заряд глубоководный туда сброшу, все разнесу! Он сбросит! Уж без него сбрасывали, одна муть со дна и подымется. И потом подводники-ребята мне этот ножик отдали, вон он. Тебе, говорят, мать, когда хлеб, колбаску порезать, огурчики. Людей же вон сколько приходит, поминают. Ну да, у меня всегда ножик спрашивают, если что порезать. Я и соль, и стаканчики тут держу. И валидол есть, и всяких успокаивающих понаоставляли… Вот так, девонька.
Л: — Нет, ладно, я потом посижу с вами, после тренировки. И чаю попью, чтобы не сразу на улицу. Вот и пирог, как раз такой, как вы любите, мягкий, с морковью, теплый еще.
Б: — Ох-х… ты мне заместо дочки родной! Моя-то и носу не кажет, все некогда. Уж ты бы хоть не ныряла глубоко-то так! Не ныряй, а?! Знаю же, ныряешь. А Лешка-то наш, тренер, донырялся, сердце у него барахлит из-за этой, как ее… де… декомпресс… ой, не выговоришь… А здоровяк с виду. Рассказывал, ты как нырнешь, они с Илоной на секундомер смотрят, а сами ни живы ни мертвы. Потом зуб на зуб у тебя не попадает, осиновым листочком дрожишь, застудишься ведь!
Ладно, ладно… Придешь, так чай настоится, попьем с пирогом. Я его вот сюда положу, к батарейке, теплым будет.
Л: — А мне говорила одна знакомая, она тоже в бассейне работает, аквааэробику преподает. У них все дорого, это американский спортивный центр, но ничего такого не бывает. Никто не тонет. Только иногда, говорит, как бы рябь по всей воде пойдет. И ничего, тихо.
Б: — Ну, это у них, может. А у нас тут ведь не ремонтировали ничего с шестьдесят четвертого года, воду никогда не спускали, никто и не знает, что там, на дне. Да никто этого дна и не видел. Что говорить! Сколько родители ни пишут, ни ходят по начальству, все одно, проку нет, никому ничего не надо. Ведь даже эти, демонстрации, устраивали, с плакатами тоже стояли, но кто их послушал, что ли? И бассейн наш не закроют. Одни ученые были, штуку такую запускали подводную, шар; в нем даже ученый сидел, так его потом откачали, нет? — я уж не знаю… Сразу на «скорой» в Кащенку увезли. Еще робота привозили, робота, ну, я звездные войны смотрю ихние, ночью не сплю, такое же. С телескопами, сам все снимает, глазищи повсюду, в Англии специально заказывали, миллион ухлопали… Воистину, ухлопали! Специалист был английский, он только в ладоши успел хлопнуть; о, раша, говорит, буль-буль! Лучами просвечивали, со спутника хотели снимать, фото делали, ну как на рентгене. А там, говорят… ох, ужас! Ну не знаю. Как бы цыган с бородищей на снимке!
С этим, без дела болтающимся «изделием», Арсений намучился. Громоздкое, нелепое… куда его поставить, куда пристроить? Везде мешается, везде занимает место в тесной мастерской. И ведь не выбросишь домовину просто так; и как подарок кому-то — весьма сомнительный вариант; и не приспособишь хранить какие-то вещи. А если продать? — приходила мысль. Но буйные цыганские мотивы, своеобразная эстетика, да и изготовлено под конкретный размер. Приходилось перетаскивать с места на место. Настроение от этого не улучшалось. Поди-ка, каждый раз натыкаться взглядом! (Даже живопись его в последнее время стала «мрачноватой»; темные краски, искаженная композиция, сюжет неясен или его вообще нет; это с неприязнью отметил его друг, эксперт в художественной галерее, «ты что… того, что ли?», и выразительно щелкнул по горлу.) Да, известны, конечно, божьи люди: святые старцы, отшельники. Они и спали в них, заранее смирившись, приучая себя к трагическому (с точки зрения обыденного, «непросветленного» сознания) исходу, как к проявлению высшей благодати. Но Арсений явно не достиг, да и не стремился к такой ступени духовного развития; не отрекся от сиюминутного, земного.
Однажды гроб даже уплыл от него во внезапно образовавшемся ручье… да что там! — в мощном потоке из-за обрушившегося сумасшедшего дождя.
У него был заказ, он взялся за работу, ему привезли в мастерскую крыло небольшого спортивного самолета, его надо было покрасить. Если самолет и «небольшой» — то крыло, по масштабам мастерской, просто громадное! Пришлось затаскивать его через окно. Места уже ни на что больше не оставалось: он вынес все, что было, на улицу. Временно складировал рядом у входа, у стены.
Можно было предположить (и синоптики об этом предупреждали), что после недели июльского пекла, неимоверно душная ночь разразится ливнем… Но чтобы такой разгул стихии! Сказать, что «льет, как из ведра», это ничего не значит. Настоящий потоп!
Крыло необходимо покрасить срочно, обязательно к завтрашнему утру, как просил заказчик… Вернее, представитель заказчика: эдакий плейбой в светлых мятых штанах и такой же рубахе. Сам смуглый, с черными залаченными назад волосами. Похож на актера Бандераса. Он приехал на крутой спортивной тачке и, выйдя из нее, прислонившись к ярко-красному борту приземистой машины, выслушивал указания по мобильнику. В свою очередь передавал их художнику. Арсений аккуратно записывал в блокнот пожелания.
— Значит, это… «поющие пески Лагуна-Бич» можешь нарисовать? — выслушав рокот в трубке, спросил «Бандерас».
Арсений кивнул и записал: «поющие пески Лагуна-Бич». И — «волнующиеся леса на склонах горы Джулиан» (он записал и это). К тому же «мерцающие турмалиновые шахты Пало». Плюс «игру бликов в водах морской пещеры близ Ла-Йолы и у многоярусного фонтана над Дель-Мар». И еще «серебрящийся свет Луны над Коронадо».
— Э-э… и это… не забудь! — дверь с другой стороны неожиданно распахнулась (за тонированными стеклами не было видно, что в машине кто-то сидел). Выбрался странный парень. На голове африканское гнездо из замусоленных косичек, рукава расписной полинезийской рубахи и штанины джинсов обгрызены, похоже, акулой, вокруг шеи и запястий намотаны туземные фенечки. («Да и рыльце-то у него в кокаиновом пушку», определил Арсений навскидку.) Зрачки парня расширены, взгляд блуждал.
— И… «холмы Коста-Меса, где по-прежнему бродят койоты»! — в руке у парня мобильник. Стало понятно, его-то пожелания и озвучивал «Бандерас». А это и есть заказчик — пилот самолета, сын богатого папы-олигарха, как видно.
«Бандерас» скривил недовольную физиономию.
А «Червоны маки на Каса-дель-Корво» не надо? Арсений припомнил любимую песню югославских партизан времен Второй мировой, но промолчал. Он решил твердо взять все деньги за работу вперед. Ведь если ему еще и крыло самолета оставят навсегда… нет, это уже слишком! Таскайся с ним потом по жизни.
Но когда «Бандерас» протянул несколько (по тысяче долларов!) пачек… Арсений спросил на всякий случай: «Может, разрисовать и второе крыло?» На что «Бандерас» лишь отмахнулся, заталкивая своего подопечного в салон и садясь за руль. Да ладно, мол, чего париться? И так пойдет. Ну, пойдет, так пойдет; хозяин — барин.
В небольшой тренерской раздевалке, после горячего душа, Лариса лежала распластанная на кушетке. Илона своими умелыми и сильными пальцами проминала ее всю, массировала мышцы, втирала в тело разогревающий гель, предупреждающий судороги.
— …Что же бассейн не закроют? — отвечала Илона на вопрос, но как бы рассуждала сама с собой, вслух. — Да кто его закроет, закрывали уже сколько раз. А потом опять откроют, детей надо где-то тренировать? В этих фирменных бассейнах один час, сама знаешь, сколько стоит, кто это потянет? Если здесь закроют… так в другом месте начнется. Они же, вроде как, под землей в одну систему соединены. А центр американский, ты говоришь… знаю я про него. Там почему все — с виду тишь да гладь? Потому что сбросятся владельцы, дадут кому надо на лапу, чиновникам. А те бумагу подпишут, что наш бассейн соответствует нормам, эксплуатировать можно. Хоть министр здравоохранения, хоть городской мэр, хоть кто. Сами виноваты, говорят родителям, может у вашего ребенка судороги, или сердце, или еще что… Лучше за своими детьми следите. А в дорогих бассейнах и аквапарках люди пропадать начнут? К чему им это? Одно разорение. И держится все на деньгах, сколько чиновников кормится, так все и будет. Если кто пикнет об этом… ну, журналисты… Было такое, пытались что-то вякнуть, так где они теперь?
Закончив, Илона помогла Ларисе влезть в тончайший, облегающий, поблескивающий от вживленного армирующего волокна гидрокостюм. Они вышли к краю бассейна. На ближайшей скамье Лариса оставила пакет с принадлежностями, халат, полотенце. Запив минеральной водой, приняла препарат, препятствующий декомпрессии организма, и ждала, когда он окажет свое действие.
На противоположной стороне, у стартовых тумбочек разминалась дети. Одна половина юных пловцов делала наклоны, приседания, отжимания — и Алексей вел счет, ритмично хлопая в ладоши. Другие, разбившись на пары, отрабатывали координацию движений, перебрасывая друг другу оранжевые набивные мячи.
Голоса отдавались под блекло-серым, пропускающим рассеянный свет небес полукруглым сводом, метались разрозненным клекотом какой-то невидимой, залетевшей сюда птичьей стаи. Казалось, слышен шорох крыльев… зыбкий плеск… влажные шлепки огромных ладоней… Полосы, легшие на воду от высоких, от пола до потолка окон, подрагивали как клавиши, будто нажимаемые кем-то, чтобы извлечь многомерную музыку суматохи, движения, игры света и тени. От поднимающегося хлорного марева слезились глаза.
Совсем недалеко, на бортике, в позе «лотоса» сидел бритый наголо человек. Его изможденное тело под грубым коричневым одеянием словно вибрировало от внутреннего напряжения, он раскачивался вперед и назад. Глаза закрыты, что-то бубнит. Так, сменяя друг друга, адепты буддизма читают здесь свои бесконечные мантры.
«Хорошо, хоть сегодня не День кришнаитов, — подумала Лариса. — А то иногда как заведут песнопения! С трещотками, бубнами, флейтами… И давай водить свои хороводы. Им ведь то девять, то восемнадцать, то тридцать шесть раз надо обойти по ходу солнца вокруг бассейна. Ну и кутерьма тогда творится».
Две молодящиеся дамы и два бодрых морских джентльмена, облаченные в яркие спасжилеты, осторожно плыли, ведомые на привязи страховки четырьмя крепкими ребятами-спасателями в черных гидрокостюмах, с длинными шестами в руках (и от этого похожих на каких-то древних воинов). Спасатели переговаривались между собой, громко отдавали команды. Остальная часть «группы здоровья» готовилась к заплыву. Дежуривший здесь же врач, и медсестра с ним, проверяли давление; медсестра записывала показания.
Илона пошла работать с разминающимися детьми. Алексей выкатил из тренерской станину с лебедкой и электромотором, установил в специальной, неподвижно закрепленной конструкции, подключил питание. Притащил контейнер — груз, к которому прикреплен линь, намотанный на барабан лебедки.
— В прошлый раз, сколько метров было, когда обрыв произошел? — спросил он.
— Где-то метров девяносто. На девяноста метрах лопнул. — Лариса глянула на свой водонепроницаемый, с возможностью погружения до 200 метров хронометр «Regatta 2000», дотронулась до кнопки эхолота.
— Ну вот, — Алексей указал на лебедку с линем. — А я тебе сейчас на сто пятьдесят метров зарядил. Этот линь, знаешь… да он космических денег стоит! Потому что такой только в космической промышленности используют. Здесь, смотри, ты держишься рукой за бегунок, груз опускается, скорость я рассчитал.
Лариса сжала в кулаке ручку «бегунка», специального устройства: два ролика в зажиме, охватывающем линь.
— И еще, — продолжил Алексей, — бегунок крепится к линю замком-«крабом». Если что, главное нажать на эту ступицу, на бегунке, ясно? И груз отцепится. Но ты будешь держаться за бегунок, лебедка начнет вращение назад, и мы тебя потихоньку вытянем. Не психуй, спокойно. Оцени ситуацию. Все поняла?
Ну да… здесь-то она все поняла. А там внизу… от ужаса и маму родную забудешь!
— Ну, поплавай пока, разомнись, попривыкни, — напутствовал он. — А пойдешь в глубину с лесенки. Я тебе подам груз, чтобы в первый момент не было рывка.
Арсений вышел из мастерской, ставшей, без преувеличения, газовой камерой… Было часа два ночи. Он сидел у пристенка под низвергающимися струями, безвольно опустив руки, залитые по локоть синей нитрокраской. Надышался ядовитыми испарениями. Красил крыло распылителем, подключив мощный компрессор, наносил рисунок аэрографом — и тут же сушил краску, направив железнодорожный прожектор. Перед глазами вспыхивали радужные пятна.
Но… не до такой же степени он ничего не соображал?! Увидел что-то невероятное! «Изделие 700» самостоятельно, как-то неловко переваливаясь, уплывало от него среди черных кустов! Ну да… крыша его мастерской — это трибуны стадиона. Поверху идет козырек, и есть дождевой сток. Но его забило… Прорвало в другом месте. Обрушившийся водопад опрокинул, смыл то, что находилось внизу. Кипящий ручей… река! — образовалась мгновенно. Какое-то время Арсений сидел и думал. Что же это такое, что за жизнь? Ведь точно так же лил дождь. Но когда это было? В армии! Во время службы он подвизался на ниве оформления наглядной агитации. Как-то в такую же дождливую ночь штамповал трафаретом тысячу лозунгов. Запомнил на всю жизнь… «Води бронетранспортер только на максимальных скоростях». И «Береги пулемет, он жизнь твою спасет». Все повторялось. Безумная ночь. Нитрокраска. Растворитель. Работу надо сдать к утру. Руки залиты краской. Он извел все тряпки, чтобы их оттереть.
Арсений бросился догонять и возвращать обратно «изделие», но остановился.
Вот еще наваждение!
Вдруг увидел странную, непонятно как здесь оказавшуюся женщину в белом платье. Силуэт, будто некто сложил его из чудной бумаги (а там, под деревьями натянута невидимая леска, по которой он проплывает почти невесомо, не касаясь земли) — диковато белела во тьме, пузырящейся ливнем. Оскальзываясь, взмахивая оголенными руками — или оттого, что была пьяна? — девушка как бы скользила мимо, под деревьями, по дорожке, огибающей овал стадиона. Струи дождя, в какой-то момент, казалось, устремлялись параллельно земле — и сносили ее, большую диковинную бабочку… Сорванный и смятый цветок… Эта дорожка, по которой ее влекло, выходит к насыпи, а наверху запасное футбольное поле. И куда можно стремиться ночью, одной, если там кончается все? Запасное поле покрыто гаревой крошкой, антрацитово блестит под сверкающе-кружащимися дождевыми лопастями. Ему яростно захотелось ее изнасиловать. Разрывать синими руками шелковистую мокрую ткань… Ведь она вся мокрая… мокрая… с головы до ног, бормотал он. Представлял поющие пески ее кожи, волнующийся лес волос, мерцающий турмалиновый блеск глаз. Выпивал бы ее волглость, мял скользящую ткань, трепетное тепло. Блики в водах морской пещеры. Серебрящийся свет. Таинственные холмы. Ведь он один посреди этой ночи — и она — что между ними на этой планете дождя и черных, тревожно перешептывающихся деревьев? Затерянный экипаж, последние спасшиеся после катастрофы. Вокруг океан тьмы, дождя, заброшенных полей, гулких трибун.
…не было рывка… Лариса не дослушала пожелание Алексея.
У стартовых тумбочек одна девочка не поймала в руки — а отбила мяч, брошенный мальчиком, с которым стояла в паре. Мяч шлепнулся в воду, заплясал апельсином, отбрасывая на стороны блики отражений, словно распавшуюся кожуру. Мальчик в два шага оказался у бортика и прыгнул, изогнув гибкое тело — почти без всплеска войдя в воду. Вынырнул, сильными гребками устремился к мячу…
Все (в этот момент занятые своим делом) обернулись на это движение, росчерк тела, мелькание тонких рук. Обернулись, чтобы застыть на какое-то мгновение. Мяч плясал, как заколдованный. Мальчик плыл. Но это была постепенно стекленеющая вокруг оранжевой точки субстанция, охватывающая ледяным ужасом разгоряченное тело. Ему не было суждено добраться до этой веселой и, как бы ухмыляющейся, надсмехающейся над всем, рожицы.
Она стояла над зыбким квадратом, как над экраном телевизора, по которому пробегает рябь. Гидрокостюм облачал ее тайным заговором и, подняв правую руку, она входила в воду, разбив собрание рыцарей в блестящих латах, конклав охваченных шорохом, переливающихся жуков с блеском панцирных спинок. Сделав глубокий вдох, опускалась в магический кристалл, оставляя за собой след серебрящихся пузырьков, что взойдут у черной звезды. В тайных убежищах вод умирали косматые призраки, рождались светлые боги, звучал торжественный хор. Скользила, неслась, кувыркалась, играла в невесомости, плыла во все стороны жизни ихтиандром внутри божественного смысла, нисходила все глубже в родовое незатянувшееся темечко, где недоступен свет и все вокруг присутствует как тайна непроизносимого имени.
Все это так… А может, и нет.
Она прыгнула, ее тело торпедой прошило зеленоватую толщу в том направлении, где сейчас, по мгновенному расчету, должен находиться увлекаемый в глубину мальчишка. Неимоверная сила тащила тело ребенка вниз. Бурлящие пузырьки, мелькающие руки и ноги. Устремилась вслед, расстояние между ними сокращалось. Но мальчишку влекло в бездну, словно в лифте, опускающемся с головокружительной скоростью. Рука, растопыренные пальцы… Только бы дотянуться! Вставшие дыбом волосы. Выпученные от ужаса глаза. Рассыпаемые искорки, вырывающиеся изо рта. И она поймала его руку, рванула за собой. Худенькое тело превратилось в гигантского спрута… Он опутал ее парализующими щупальцами, повис свинцовой тяжестью. Его руки, скользящие по ее телу, обвивающие — были везде. Пальцы судорожно сомкнулись на ее горле, вцепились в волосы. Свившись в клубок, они опускались в черной невесомости, теряя запас воздуха в изнурительной схватке. И тут же, рядом — как будто взрыв! Черные гибкие существа накинулись, стеклянно-выпученные глаза надвинулись близко. Перед меркнувшим взором Ларисы ослепительные молнии… она схватила одну из них… Обожгла режущей болью ладонь… Спасатели тянули за собой страховочные концы и — она выброшена, вознесена к блекло-серому своду небес. Вдохнув во всю грудь хлорный (но выпитый сладчайшим нектаром) воздух, словно растворилась, металась в птичьей залетевшей стае. Кипение вокруг нее, мелькание блестящих тел было посвящено спасению мальчика.