И неизвестно… как, из чего создавал первобуквы Господь? Но явились они божественным откровением Константину Философу. «Потом же человеколюбец бог… посла имь святого Константина Философа, нарицаемого Кирилла, мужа праведна и истинна, и сотвори имь 30 письмена и осмь, ова убо по чину греческих писмен, ова же по словенстеи речи…». Так пишет в «Сказаниях о письменах» Черноризец Храбр.
После того, как встали на молитву, «явил бог Философу славянское письмо. И тот, быстро создав письмена и составив (из них) беседу (евангельскую), отправился в Моравию, взяв (с собой) Мефодия», говорится в «Пространном житии Мефодия». Великий просветитель Константин дал миру славянскую азбуку, апокрифический текст, заключающий в себе символическую тайнопись.
Но это история… а мы начиняли буквы трубками со светящимся газом, электроникой, паяли в них схемы, соединяли электрические цепи, монтировали прозрачный поликарбонат, закатывали все поверх ярким винилом пленки. Теперь они будут призывно полыхать как ориентир всем тем, кто «бродил в ночи и ждал ответа».
Подхватываем букву на лету, подтягиваем на растяжках, ровняем, подгоняем по месту, затягиваем крепления. Шунков чиркает электросваркой. Ветер на верхотуре леденит лицо, пальцы сводит, они становятся как чужие. А если перекос или пережим? Что-нибудь треснет, лопнет, не выдержит?! Или того хуже: трахнуть эту буквищу об стену! А то сорвется! Подумать страшно… цена ее немыслима! Контора, что заказала и оплачивает гигантскую надпись — «БАНКЪ Азiя-Кредiтъ». Генеральный офис банка в Сингапуре, филиалы разбросаны по всему миру. Вусович звонит в Сингапур по спутниковому: «Первая пошла! пошла первая! Г!»
…В ультрасовременном билдинге — стекло и металл — в тиши роскошно обставленного кабинета пожилой господин, сын основателя банка, берет трубку. Голос Вусовича голубем-вестником слетает в телефон. Известие вызывает довольную улыбку. В податливом уюте кожаных кресел вокруг — совет директоров банка в полном составе. Белые рубашки, воротнички расстегнуты, встреча, что называется, «без галстуков». Это сыновья, продолжатели дела отцов — тех, кто уцелел в горниле Гражданской войны, кого не размело по свету: осели, сжались в крепкий костистый кулак, загрубевший от рукояти шашки, маузера, нагайки — а в нем-то полновесные царские червонцы, основа капитала.
«Первую, говорит, на верхотуру взгромоздили», — кивает господин остальному собранию.
Ну, с почином! Слава Тебе Господи!
«Пусть там, — предлагает кто-то, — работникам, как сработают всё, по чарке поднесут. Нашей. Казацкой».
— Это гоже, — соглашается директор. — Эй, Вусович! — Голос через Гоби, Маньчжурию, Забайкалье, Транссиб… — Какая там у вас добрая казацкая водка? Ну, поднеси молодцам, как дело сделают, по чаре. От нас.
…Какая еще водка? добрая? казацкая?! тьфу ты… где же её взять-то? — чертыхается Вусович.
А у нас в небе и ветра посвист, и турбулентные потоки, и кобрирующий момент, как говорят в авиации. Исполинские знаки зависают, раскачиваются. Визжат электродрели, тумкает пневмопистолет, пышет снопами искр сварка. И лица наши мужественны, обветрены, загорелы.
С самой зимы эдак мы колготились… Кроили основу, пластали листы поликарбоната, делали обводку, варили швы химическим составом. Конструкторы расчерчивали лекала, электрики проложили километры проводов, макетчики закатывали поверх виниловой пленкой. Собирали буквы одну за другой, как корабли, пусть и малые, снаряжали в плавание. Для работы нам сняли в городском парке пустующий огромный бильярдный зал, там и устроили базу, ведь нигде не поместится такая хренотень.
«А ты знаешь коэффициент ветроустойчивости? можешь рассчитать?!» Порой мы громоздили кулаки, побитые оспинами железной окалины, потравленные точками кислоты, на шаткие основы из ящиков, за которыми вливали в себя, бывало, ледяную водку, шептали имена оставленных любимых. Синие молнии озаряли наши лица, когда гроза, электричество отключено, ветви деревьев за громадными окнами выхвачены из тьмы всполохами, золотые письмена расшиты по бархату ночи. Укрывшись жалкими шинелишками, бушлатами, так вповалку и падали, и засыпали подле ящиков или на верстаках, монтажных столах. Заваривали бесконечные растворимые супы из коробок, а некоторые взбадривали себя чифирем. И не многие из нас, из тех, кто начинал это дело, — и впрямь дожили со слезами на глазах, язвой в печенке, незаживающими ранами на руках, — до светлого праздника, до Буквовоздвижения.
А Вусович, известное дело, срубит за это денег немерено, да и укатит со своей зазнобой Ларисой, директором по креативу, да со своими друзьями-знакомыми куда-нибудь на далекие северные озера. Романтика! Уха из наловленной рыбешки, песни у костра под гитару, спирт в кружках, комары, треники на коленях вытянуты и измазаны в глине, вся рожа в саже от печеной картошки…
И вот мы стоим, нас всех построили. Монтажники, сварщики, электрики, макетчики, конструкторы, водители. Вокруг еще не остыла мощная техника. Вусович — вдоль строя, он сам лазил наверх, проверял. Даже шляпа измазана в белом, полы пальто изгвазданы. Подъехали конторские: секретарша, менеджеры, бухгалтер. Двое добровольцев таскают коробки, распаковывают. Вусович выдергивает одну блестящую бутылку, этикетка вся в лентах и флагах. Крутит перед носом. Эта, что ли, казацкая? Да ладно, пойдет… вроде Ермак изображен. И называется водка «Сибирь». Где-то в хозяйственном куплены полулитровые, наверное, чаши-бульонницы. Секретарша освобождает одну от оберточной бумаги, протирает пальцем от пыли, смотрит.
— Это что такое?! — вскидывается Вусович, он тут как тут. На чашах какие-то розовые цветочки.
— Бокал «дачный»… других не было, — оправдывается секретарша.
— Казацкий? бокал казацкий?! — не казацкий? О боже… где же я этих самых «казацких» чар-то возьму? — хватается он за голову.
Бухгалтерша с загадочной улыбкой Сфинкса поглядывает то на калькулятор, то на простыню-ведомость, то на нас, сверяясь по списку. Веером у нее в руках конверты; тугие; это деньги. Ветер срывает треск разрываемой бумаги с новеньких бокалов, голоса, плеск разливаемой водки… Но если взглянуть вверх, к началу — и в небе, где ты только что был, руки еще не отошли от опасной зыби, — видишь эти Буквы, вылитые из сини, ветра и солнца. Они блестят, переливаются.
Буква Г, прекрасная буква Д.
Затем Е. И еще: Н— Е — Б — О.
Все вместе: ГДЕ НЕБО ИМЕЕТ СВОЕ ОСОБОЕ УСТРОЙСТВО, И ГДЕ ПРЕКРАСНО, ГОСПОДИ, ПАРИТЬ В ОСЕННЕМ ВОЗДУХЕ.
Контрольный человек
Школа похожа на трехпалубный корабль, думала Лена. Преодолевая шторма, корабль взбирается на гребни волн… Корпус снизу доверху вибрирует от топота ног суматошных матросов, шум и гам, пыль до потолка.
Лена шла по школьному коридору, и ее слегка покачивало. К груди она прижимала тяжелую стопку тетрадей, что вскоре станет еще тяжелее от поставленных в них двоек. Навстречу ей попался Полянский (Поль Янский, как он себя называл), физрук. От него пахло нагретыми солнцем гимнастическими матами. «Пойдем в тир, — предложил он. — Сегодня чоповцы тренируются. Можно пострелять, ты же хотела». Уже несколько раз заводил разговор об этом… Может, когда-то это ее заинтересовало? (Внизу, в подвале школы, тир; охранное предприятие арендует его раз в месяц; охранники сдают зачеты по стрельбе.)
Они спустились в тир. Стояла кисловатая пороховая гарь, чоповцы уже ушли. Инструктор, который проводил стрельбы, кивнул физруку: «Ну, давай, только быстрее». Полянский встал эдаким фертом в своем белом адидасовском костюме, играя на Лену. Суровый мужчина в черной форме, инструктор, быстрыми и точными движениями собирал на железном столе разъятые части пистолета, колдуя, как будто хирург над внутренностями какого-то странного механического существа. Физрук красиво подбоченивался то так, то эдак… (Когда еще только устроилась в школу, физрук зазвал ее к себе в спортзал: традиция, что ли, такая? Но, что Поль, что Янский… показались ей такими скучными. Ничего у нее с ним никогда не было; и вот теперь он злится.) Лене показалось, что сейчас с таким же холодным прищуром профессионала, который исподволь бросил инструктор, — он разберет, разнимет на части этого «школьного стрелка» своими твердыми сильными пальцами. Она взяла пистолет. Он был тяжел и… как будто это рыба-пистолет, выловленная здесь, в подземных темных водах. Положила обратно. Мужчины уже спорили о чем-то. Она, незамеченная, вышла.
Поднялась из тира, накинула пальто в раздевалке. Запястья чуть пахли порохом и чем-то тревожным… Оружием. Войной.
Она бежала по улице: добраться до кафе, где часто бывала, посидеть там. У розового, отреставрированного (и похожего на кремовый торт) банка — пересекла автостоянку, уворачиваясь от крокодилообразных чудовищ, так и норовящих окатить грязью. Рядом, через сквер, обшпарапанное здание института. Кафе расположено в цокольном этаже, вход в него почти незаметен. Когда-то это была обыкновенная институтская столовая, затем ее переделали в гриль-бар, а еще позже в корчму, и далее в таверну… Остановились все же на кафе. Стершиеся еще с тех институтско-столовских времен ступени вели вниз, в царство общепита. Котлетно-минтаевый дух пропитал здесь все, несмотря на видимые нововведения. Лена толкнула массивную дверь. Историю заведения она знала от официантки Кати (ее сын — известный правонарушитель в Лениной школе). Катя часто подсаживалась к ней, с ужасом ожидая новых известий о том, что же еще натворил ее сынок? И сейчас, увидев Катю в зале, она приветливо махнула рукой («да все нормально, мол, с твоим парнем, школу-то он пока не разнес по кирпичикам!»); прошла к своему полюбившемуся столику.
С этого места она видела то, что отражалось в зеркале, занимающем почти всю торцевую стену. Видела входную дверь, часть барной стойки, большую картину в китайском стиле (как раз над стойкой). Картина и зеркало — два изысканных дизайнерских акцента в этом длинном (и чем-то напоминающем вагон-ресторан) зале. В зыбком зеркальном мареве Лена любила рассматривать столь же зыбкие и дрожащие, казалось, силуэты дальних гор на картине, водопады, сосновые ветки на переднем плане и… следить за пробегающей, но остановившейся и задумавшейся о чем-то своем белочкой с шишкой в лапках (хотелось сказать, в руках). Иногда Лена думала, что она и есть эта белочка. Картина эта по разнообразию многозначительных смыслов удивительно подходила к тому, как быстро установив столы буквой «П» (поминки) — или «Т» (торжество) — зал бывал преображен как для скорбных мероприятий (по будням), так и для праздничных (в пятницу, субботу и воскресенье гремели юбилеи и свадьбы).
Верхний свет приглушен, полумрак и тихая музыка смягчают, скрадывают пространство. На столиках лампы с абажуром; и кофе варят с душой. В это время из посетителей — почти никого, кроме иногда забредающих и ищущих уединения влюбленных парочек (в основном из студентов, прогуливающих занятия). Позже спускаются пообедать финансовые воротилы с верхних этажей (многие помещения института сданы в аренду коммерсантам).
Раньше, как только Лена приехала в Москву, устроилась в школу — все ей казалось новым, заманчивым, многообещающим. С такими же девчонками (как и она, только что с институтской скамьи и принятыми в школу) — бегали посидеть в совсем другое кафе… Модное, разрекламированное. Одна стена выгибается в нем стеклянным полукругом, сидишь как в аквариуме. Зал наполнен таким чистым и прозрачным светом, будто его специально привозят, этот свет — и вставляют большим радужно-переливающимся кубом. (Привозят, разумеется, двое добродушных эльфов. Где-то у себя в Альпах, среди нагромождения белых прилетевших космических глыб и толстых древесных корней, сплетенных пальцами Бога, размышляющего, создавать ли этот мир дальше? — они аккуратно выпиливают льдисто-прозрачный воздух из плотной высокогорной сини. Пилы с хрустальным полотном жужжат по-пчелиному, работая на земляничном сиропе. Чуть огранив и подправив получившийся куб алмазными надфильками, грузят в фургон-рефрижератор. По ночным дорогам Европы мчится их автомобиль, пятна рекламных огней играют на ярко-красных бортах. Пограничники, таможня, полосатые шлагбаумы… Конечно, такой же природный, озерный и березовый свет можно привозить и откуда-нибудь поближе… например, из Великого Устюга. Но — несовершенство законов, загребущая чиновничья лапа, мздоимцы с полосатыми палочками на дорогах делают невозможным столь простое дело в России.)
Да… все так замечательно начиналось. Но довольно быстро компания от нее отделилась. Возможно, Лена оказалась не столь бойкой? Какая уж тут бойкость… Все дело в тетке, которая собственно и вызвала ее в Москву. Лена окончила пединститут в родном Новосибирске, учитель английского — и вдруг такие перспективы! Московская родственница писала, что все сделает для родной Леночки, слезно просила приехать. Вот и сделала! Как оказалось, тетка была неизлечимо больна и нуждалась в сиделке — безотказной помощнице при мучающей ее годами астме. Как все было красиво и блестяще обернуто! Москва, престижная школа, новая обстановка, знакомства. И что в итоге? Далекий район, одинокая комната, закатывающая по любому поводу истерики тетка.
Все было красиво и блестяще… Как обертка от «Сникерса»… Кажется ничего больше нет на свете, кроме этого «Сникерса». По дороге она покупала в ларьке шоколадный батончик. С одной-двумя чашками кофе посидеть в кафе выходило совсем недорого. Чашка кофе. «Сникерс». Еще чашка кофе. Две или три сигаретки. Иногда успевала проверить тетради. Порой к ней подсаживалась официантка Катя, они даже могли выпить с ней по рюмочке. И всегда это был «ну-коньячок-хорошенький-у-нас-сейчас-есть». Катя, таясь, прибегала с графинчиком.
А Лене хотелось настоящего портвейна.
Запомнилось, одна француженка в телепередаче — а дожила дама до ста с чем-то лет, самый почетный старожил Франции! — говорила, именно то способствовало ее долголетию, что каждый день она выпивала стакан портвейна и выкуривала четыре сигареты. Конечно, портвейн она выпивала самых изысканных сортов, а жила где-нибудь в уютной французской деревушке среди напоенных солнцем виноградников. Жила, надо сказать, на пожизненную ренту. «Ведь самый главный секрет долголетия, — добавила старушка, — это то, что всю жизнь я никогда не работала!»
Лена же подрабатывала репетитором, даже когда училась. И теперь одна работа, никакого просвета. Покупает батончик, бежит в пальтеце, ветром подбитом, сидит с одной чашкой кофе, никак не может согреться. Но обиднее того… разворачивает хрустящую обертку… и раздается мерзкий щелчок всемирного механизма несправедливости! Звонкие гульдены весело скачут в копилочку настоящей голландской семьи Сникерсов, которые есть на самом деле (читала в «Аргументах и фактах»). А сколько щелчков-звоночков? — и с каждого купленного батончика им обламывается по ноль целых, тридцать три сотых гульдена!
А дочка Сникерсов, наследница шоколадно-батончиковой империи — толстая раздобревшая Сникерсиха (там и фото в газете), — нежится сейчас, наверное, где-нибудь в шезлонге под средиземноморским солнцем, на палубе своей яхты. Изумрудные волны плещут в белоснежный борт, покрикивают ленивые чайки. В зыбком мареве виднеется берег, постройки античного полиса горстью ракушечника рассыпаны в густой зелени склонов. Она тянет к себе трубку спутникового, набирает номер… Хелло?!
Амстердам пропитан сыростью, силуэты островерхих крыш расплываются в тумане, словно бы нарисованные акварелью на хорошо смоченной бумаге. Вдоль каналов торжественными раскатами плывет гул ста тридцати колоколен, тюльпаны никнут под дождем… Папочка-Сникерс спросонья хватает свой спутниковый. Сам в вязаном колпаке, в полотняной рубашке до пят садится среди пышных перин. «Да, доченька, слушаю!» — «А знаешь, папка… — Сникерсиха любуется радужно вспыхивающими облаками сквозь лед в запотевшем стакане мартини, переводит взгляд на загорелого бойфренда, на его цветастые, с пальмами и обезьянами, бермуды. Парень с удочкой на носу яхты преспокойно удит себе… ну что там? — минтай какой-нибудь. — Знаешь, папка! Ведь жить-то как хорошо, верно?» — «Ну, конечно, моя дорогая!»
— Ну, конечно, моя дорогая… — машинально пробормотала Лена. Получилось, она как бы ответила склонившейся и что-то спросившей у нее Кате. — Да вон, посмотри, ничего-так-себе-мужчина, глазами зыркает! — настойчиво повторила официантка. — Я его к тебе пересажу.
Что это, кого пересажу? О чем речь?
Оказывается, все вокруг переменилось. Свет включили ярче. Две женщины с кухни относили столы с противоположного ряда в середину. (И пока было неясно, составляют ли они их в виде буквы «Т» — или «П»?) Тем не менее намечается какое-то мероприятие.
— Да он спокойный, сейчас допьет. А нам расставить все надо.
— Свадьба, что ли? — спросила Лена. Она ведь начала проверять тетради…
— Да у нас тут… то свадьба, то поминки! Мы сейчас зал подготовим к вечеру, банкет будет. Ты сиди спокойно. Я к тебе только этого подсажу, ладно? Видишь, все столики заняты. А он… не знаю, первый раз у нас… Может в институт приехал? Но на командировочного не похож, при деньгах мужчина.
Лена посмотрела в его сторону. К столику, за которым сидел незнакомец (всем своим видом выражая недоумение), неумолимо приближались внушительные женщины в белых куртках. Подхватывали столы, с грохотом выстраивали в длинный ряд. Но что за мужчина? Некоторое нарастающее напряжение в сцене даже рассмешило Лену. «Ну веди сюда этого… Штирлица!» — она махнула рукой. Почему-то ей это напомнило историческую встречу киноразведчика с женой в «Элефанте».
Катя переставила его закуски, подошел и он. В одной руке держал серый обтекаемый кейс, в другой — графинчик с водкой (словно боялся, что его отберут). И серый костюм сидел на нем как-то… обтекаемо. В глазах сквозила явная растерянность (а глаза не то серые? или голубые?) Возраст его? Ну, ближе к сорока, наверное. Жесткий ежик коротко подстриженных волос. Невысокого роста, плотен, сбит. Крутым мачо его не назовешь (это даже не Поль, и уж тем более, не Янский). Весьма усредненный тип. Коммерсант средней руки, похоже.
— А это что, извините… домашнее задание? — кивнул на ее тетради через некоторое время, как устроился напротив.
— Контрольные, — коротко ответила она.
— М-да… И мне часто приходится на работе контрольные делать. Э-э… гм! То есть, я хотел сказать… — Он сбился с мысли, потерял слова.
— Контрольные… закупки, наверное? — подсказала Лена.
— Ну можно и так…
Переведя дух, он представился: «Март». (Марк? Макс? Марат? — даже не поняла сразу). И Лена назвала свое имя, чтобы не сидеть бука букой. Налив из графинчика полную рюмку, многозначительно глянул поверх водочной склени:
— Вот и сейчас считай на работе… Выпивать приходится!
— Своеобразная у вас работа, — заметила она.
Выпил одну — и следом (бросив взгляд на свои часы, отмечая какое-то время) вторую рюмку. Может, ждет кого? Или хочет, чтобы она обратила внимание на его фирменный золотой хронометр? Нет, выпил без какой-либо рисовки, внешнего шика. Сосредоточенно, будто выполнял некое, несомненно очень важное дело (за которое, видно, и платят неплохо). Перед ним блюдо с темной, лоснящейся жареной рыбиной. Он ловко разнимал ее на части, с какой-то особой хирургической точностью действуя ножом и вилкой. Почему-то Лене вспомнился инструктор по стрельбе, колдующий с рыбами-пистолетами.