Время покупать черные перстни
Ехал к Варваре, вез золотую шпагу, она укутана в три газетных слоя, пусть думают: колбаса «особая секретная». В сумке на плече четыре «Массандры» мелодичным звоном навевали пассажирам трамвая приятные сны. Да что сони-пассажиры… Растормошить бы их, выгнать на улицу толкать этого дедушку российского трамвайного Нечерноземья! Прыгать и ухать артельно, колготиться, лупить рукавицами почем зря, заламывать шапки. Так нет, разве допросишься их, пережевывающих свои сны и проблемы, утренние бутерброды и вечерний футбол, мелочи жизни и сутолоку газетных строк… А у него сил нет терпеть, к Варваре едет.
Шпага — золотой дефис, черточка, соломинка, за нее и держаться… Прорваться сквозь железный заслон непогоды, дури своей и непостоянства, закодированных алкоголиков и двери, где кодовые замки вырваны с корнем — душа нараспашку. Добрался до вожделенной прихожки, рухнул со всего маху на пол с золотой шпагой, «Массандрой», обидами на непонятливых пассажиров.
У Варвары дома тепло, она сама после душа и трех часов занятий по системе Мэй-Хуа. Достал одну «Массандру», откупорил, налил себе, наплескал и ей вполовину стаканчика. Варвара завела на вертаке свой любимый квартет «Черные утки» из Японии. Наконец угомонилась, присела, подперев щеку, громко рыдала.
— Ты, Варвара… вот что, — говорил он, поглаживая ее запястье. — Ты не горюй, я ведь, что сказать хочу… Да, сообщить тебе приехал. Ночью-то сегодня не спал, радио слушал, так вот, передали…
— Да что передали? не томи ты!..
— А то и передали, «Радио Шао-Линь» говорило.
— Ну?!
— Вот тебе и ну! Сказало, «Радио Шао-Линь» то, мол
время
покупать
черные
перстни
Варвара смотрела, не зная, верить ли… нет? Он выпил еще вина.
— Не может быть… — голос ее охрип. Неувядаемые «Черные Утки» что-то вторят ей вслед.
— Век мне супу в пакетиках для польских комитетчиков «Солидарности» не видать! Смотри… — он раскрыл ладонь. Черный перстень!
— А где взял?
— Хм… где взял. Это камень тот еще, Империа. Серега-ювелир напилил пластинами, оправил в серебро.
— Ого! — восклицает она, берет с полки книгу, куда вделан тайник, достает черный осколок ночи, оправленный в серебро… перстень!
— Бабушка по наследству подарила, — шепчет она. — Ну?.. и что же нам делать?
— Что делать… к Петру Яну пойдем. Он в Дом культуры устроился, обои там какие-то клеит. Ну, сообщим всем самураям, черным уткам, лесным братьям, комитетчикам «Солидарности».
— Пойдем-то мы, пойдем… а чем платить будем?
Вынес золотую шпагу, разоблачил от оберток. — Золотая. Тысячу рублей стоит. Дело верное.
— Откуда она у тебя? Ты это… наверное, брось. За ношение посадят!
— Не посадят, это элемент национального костюма. Я про нее все детство мечтал, а тут гляжу, продается. В смысле, это же сувенир, бумагу разрезать, позолоченная. Но все равно как настоящая.
— Ха, ты мечтал! — замечает Варвара. — Наверное, чтобы мне могилку отрыть золотой шпагой на берегу океана, как Манон Леско!
Да, у женщин своя логика, не поспоришь. Ладно… что говорить. Но вот она уже становится зимне-прекрасной и они идут на улицу. Компаса нет, навигационных карт тоже, остается надеяться на потайные тропки китайских пластунов-спиртоносов. Но вот уже Дом культуры вознесся над ними. Неутомимый Петр Ян пластает по стенам клейстерные дацзыбао обоев, отделывает под конфетку комнату «мягкой игрушки и бонсай».
— Петр, — сказал он, — отец родной, голубчик…
— Мы пришли к тебе сказать… — заторопилась Варвара, — что нынче ночью передало, передало… — у нее захватывает дух.
— «Радио Шао-Линь» передало, — продолжил он.
— Натурально, на тибетском языке шпарили! — вторит она.
— Что, ну…
время
покупать
черные
перстни
Петр роняет банки с клеем, комкает липучие дацзыбао, бестолково мечется под их смеющимися взглядами. «Ну… а? Родненькие мои, правда? Нет, не врете?.. Дожили ведь, да? Дождались!»
Петр опростал от мусора чашки из-под бонсаек, разлил крымское. «Ну, выпьем за это время, что шершавой змеей оползло мглистую Гоби снов и свершений, памяти и непостоянства, все явочные квартиры и законспирированные телефоны Зимы, опутало руки таксистов и они правят по космическим картам, развозя по шалманам одних лишь китайских пластунов-спиртоносов!»
Выпили и решили идти к Иван-Чаю, пока тот не исчез в неизвестные синусы и косинусы пространств по опохмельным делам. Перевалили через сугробы и замять хозяйственного двора. Подземное царство тлеет светом, перчатка дыма из трубы машет в обветшалое небо. Вниз, вниз, в удушливо-пыльный ангар, где теплые вены труб, сторожкое бормотание приборчиков… Так вот где собираются истопники региона Восточной Сибири на безутешный праздник начала отопительного сезона! Сюда же приходят с окрестностей памятники дедушке Ленину, сам Иван-Чай раздает им теплые кепки на зиму. Они улыбаются плохо покрашенными серебряной краской ртами, пьют портвейн рукой, протянутой к коммунизму. И сам Иван-Чай цветет здесь, понятно, махровым цветом.
Они пошли на него сомкнувшись, скандируя металл неотразимой речовки
время
покупать
черные
перстни
но он, сидя на табуретке, мазутная телогрейка, лишь пощурил хитрецо мутных глазок. «Ну и что?» — едва покачнувшись, чуть ли не отвернулся презрительно, сплюнул под ноги.
— Но как же… ведь «Радио Шао-Линь» передало! — тихо и зло завелся Петр.
— Сегодня ночью, сам слышал.
— На тибетском языке! — ввязалась Варвара.
— А опохмелиться? — тихо спросил Иван-Чай.
Ага! он-то был наготове, подбросил на ладони две «Массандры». Телогреечка вспучилась мазутным болотцем, слизнула подарок. «Э-м-м…», умаслено тянет старый хитрец, «ну, а еще-то что?»
Но не выдерживает Петр Ян. Кочегарное небо над головою Отца Кочегаров пронзает солнечный блеск немыслимой шпаги. — Шпага! — орет он. — Чистое золото! Тысячу рублей стоит!
«Ладно, ладно… нешто я не понимаю», темными ручками облапывает чистое сияние, пробует на зуб, бросает понравившуюся вещицу на стол. Она болезненно блещет среди луковой шелухи, скорлупы, крошек.
Заходит в дальний угол, в закуток, указывает пальцем жестяную коробочку на стене в проводах, с сигнальной лампочкой. «Это машин-ь-ка», умягчает привычное слово.
«Машин-ь-ка», действительно — и ничего более!
Стряхивает ржавь и копоть, тычет отверткой, рассыпаются трескучие искры… Забинтованная изолентой рукоятка рубильника застыла на отметке «ЗИМА». Далее деления «ВЕСНА», «ЛЕТО», «ОСЕНЬ».
Иван-Чай оглядывается, тянет время, млеет от своей несусветной значительности. Но вот перестал суетиться, вытер ладони, с хлюпаньем втянул в себя воздух… и прыгнул утренним Брюсом Ли! — повис на рычаге. Наступило странное едино-Временье… Было слышно, как ползут по снегу китайские спиртоносы-лазутчики, таксисты переговариваются с инопланетными тарелками, комитетчики «Солидарности» варят свой суп, суровые бородачи-подпольщики трескают на гектографах воззвания, аквалангисты листают Бердяева, водопроводчики играют в пыльных подвалах в рэндзю. И над всем этим возносилась неувядаемая мелодия японского квартета «Черные утки» с далекого и забытого, невыключенного где-то вертака.
Рубильник нехотя сдвинулся с места… дедушка еще подтянулся, взболтнул кирзачами — «поехали!», застонал по-гагарински в предстартовых муках.
И были ли они порознь, или магнитный обруч дружеского дела объединил их, но в глубине этого омута народившимся голосом Робертино Лоретти пропела детская труба марсиан, зеленые ветры-дельтапланеристы копили свою силу в распадках горной и равнинной, такой непонятной страны, чтобы не через неделю, так через две единым порывом захватить город, растормошить всех сонь-пассажиров! Рубильник, железисто тюкнув, застыл на отметке «ВЕСНА».
Последний отсчет
Поднявшись на второй этаж их рижского дома, держа в руках поднос с традиционным в этот субботний вечер печеньем (к традиционному чаю), Ингрида удобно устроилась на любимом диване перед телевизором. Ее муж, Янис Земзаре, ведущий политолог-стратег Центра политологических исследований, уставившись в монитор, за столом, заваленным толстенными справочниками и словарями, продолжал работать над своей очередной статьей, лекцией или международным обзором. В ожидании фильма Ингрида пересказала ему новости за неделю, все интересное, что произошло на работе; в Национальной художественной галерее она была научным сотрудником.
Ингрида уже было погрузилась в перипетии любовной мелодрамы, как вдруг Янис, крутнувшись к ней в кресле, в котором было комфортно его большому раздавшемуся телу, завел разговор о… поездке в Москву. Она не сразу поняла. В Москву? Что за необходимость? Какая поездка?
«Понимаешь… — Янис Земзаре выглядел озадаченным. То и дело снимал очки, поигрывая дужкой, трогал то бровь, то морщины, избороздившие его лоб из-за неусыпных размышлений о политических стратегиях. — Для меня это очень важно, чтобы ты съездила в Москву!»
«Но зачем я должна ехать в Москву?» Ингрида пребывала в недоумении.
Давно когда-то она вела отдел искусствоведения в рижском журнале «Максла» — и тогда ездила в российскую столицу, была в курсе художественных событий. Да и дипломатическая карьера Яниса Земзаре начиналась с учебы в МГИМО, со службы советским дипломатом. В последнее время все, связанное с Москвой, отдалилось, словно речь шла о другой планете. После объяснений Яниса стала вырисовываться такая картина. Ей надо съездить в Москву, встретиться с неким «оперативным источником» и получить от него какие-то сверхсекретные документы.
Ну хорошо, Москва. Ну, допустим, законспирированная агентура. Но при чем здесь она, Ингрида? Видите ли… какой-то возникший из небытия русский ученый! Безумный математический гений! По словам Яниса, он заявлял, этот ученый, что именно для Яниса Земзаре у него есть очень важная информация о программировании ядерной стратегии нынешней России.
Дело в том, что не так давно Янис опубликовал книгу. Она рассчитана в основном на специалистов и посвящена анализу стратегий России и Китая, как наиболее развивающихся и самых непредсказуемых игроков на международной арене, обладающих ядерным оружием. Книга хорошо встречена в заинтересованных кругах, переведена в нескольких странах. Но вот что произошло. Разумеется, это связано с выходом книги — и к Янису обратился один русский ученый.
— Этот математик-теоретик, — продолжил Янис, — во времена Советского Союза работал в области математического прогнозирования. Образно говоря, над созданием математической «машины времени», с помощью которой можно «заглянуть» в будущее. Его исследования были посвящены развитию ядерной доктрины Союза. Сделанные выводы весьма, как видно, апокалипсичные… и доказывающие — как развал советской Империи и всего соцлагеря в целом, так и дальнейшее укрепление ядерной и экономической мощи Китая не устраивали военное и политическое руководство страны. Математику мягко «посоветовали» немного «подправить» расчеты. Но вместо того, чтобы «пересчитать» все, как надо, ученый стал «стучаться на Запад», полагая привлечь внимание мировой общественности. Так получилось… Налей мне, пожалуйста, чаю, дорогая… — Янис был взволнован воспоминаниями. Ингрида протянула ему чашку. — Так получилось… — он отхлебнул ароматный янтарный напиток, — что именно я помог ему бежать на Запад. Ты ведь понимаешь… некоторые обстоятельства моей деятельности…
Ингрида понимала, насколько полагается понимать жене дипломатического работника. Примерно до середины восьмидесятых Янис работал дипломатом. Советским дипломатом. А это значит, говорим «дипломат» — подразумеваем «сотрудник спецслужб».
Не вдаваясь в подробности, Янис рассказал, что внешняя разведка в те годы была раздираема грызней «бульдогов под ковром»… Правильнее сказать, противоборством «восточно-европейских овчарок» — например, с «московскими сторожевыми». Группировке «восточно-европейцев», в которую он входил, было выгодно сделать так, чтобы «математик» оказался на Западе. Эта акция, при удачном раскладе, очерняла «сторожевых» в глазах руководства страны, отодвигала их на второй план в борьбе за сферы влияния и власть. Весьма кстати, «математик» должен был приехать в Прагу на научный конгресс. Но «москвичи» шли по пятам, почти разгадав замысел «восточно-европейцев». Ситуация крайне обострилась. «Математику» было некуда деваться — и он напрямую обратился к Янису, которого знал как одного из участников «операции по переброске». Этого он никак не должен был делать! Положение самого Яниса Земзаре, подставленного таким образом, было под ударом. Янис мог бы оттолкнуть руку ученого, протянутую за помощью. Но, все же, рискуя, нашел выход из положения. «Москвичи» в тот момент остались с носом.
Ингрида едва сдержалась себя, чтобы не рассмеяться… Можно представить! Ее Янис (и в те годы не слишком изящной комплекции): воротник его глухого пальто поднят, сам он нервно расхаживает подле черного блестящего «Хорьха» на обочине заснеженной дороги в горах. И этот русский гений… ни дать ни взять, «профессор Плешнер»! На нелепых лыжах, в наивном шарфике и в шапочке с помпончиком — уходит к границе, торит «лыжню на Запад». Багровые отблески альпийского заката скользят по снегам и играют на… ну, на лысине, допустим… на мужественной лысине Яниса Земзаре. Голос за кадром: «Янис знал: в этот момент решается судьба Европы».
«Да что там Европы… всего мира!»
Она объяснила недовольно умолкшему мужу причину своего, несколько нервного, веселья.
Нет… все не так, конечно, он тоже улыбнулся. Какая там лирика! После побега «московские сторожевые», разумеется, рыли землю. Или ученого сдали сами западные спецы, предварительно отработав информацию; или была обоюдная договоренность, «культурный обмен» между разведками; или сведения ученого не оказались особо важными. Одним словом, перебежчика приняла в свои «объятия» уж очень соскучившаяся по нему, Родина. Но было уже не до него. Абстрактные формулы прогнозов — стали удручающей реальностью. И все: про ученого ни слуху ни духу. Никоим образом он не проявлял себя все эти годы.
— В семьдесят восьмом году, вспомни! Из Вены мы приезжали на несколько дней в Прагу. Да вот же, на фотографии, ты кормишь уток…
О Боже мой! Еще и эта фотография!
В красиво подобранной рамке — она всегда стояла в их доме на видном месте, на книжной полке, среди других привезенных из разных стран сувениров — фото… запечатленных мгновений семейной жизни. Ингриде очень нравился этот снимок. Янис сделал его давним солнечным днем на пруду, в парке, в Пражском Граде. Отличная работа фотографа! Ингрида, обернувшись в объектив, на краю замшелого деревянного настила, усыпанного листвой и уходящего в многоцветную, как витраж, воду — при этом одной рукой удерживая вздувшуюся колоколом вокруг стройных ног юбку и полы широкого, модного в том сезоне болоньевого плаща — кормит уток. Вдалеке арочный мостик, тени деревьев, гуляющие и отдыхающие на скамейках пражане.
Она ярко освещена солнцем, ее светлые волосы распущены и взметены. Крошит булку, смеется… видно, от всей души! — над раздорами за хлебные крошки среди целой флотилии окруживших ее птиц. Ломающиеся отражения сереньких уток, красивые, в изумрудных шапочках, с черно-белым галстучком селезни, листва, будто плывущий маленький плот настила, блики на воде, взметнувшаяся юбка, волосы, ее смех — все это одновременно — целый мир — все уместилось в пространстве десять на пятнадцать сантиметров того давнего дня.
Но, как оказалось… зря она смеялась все эти годы!
Все совсем не так.
— И «математик» здесь же, посмотри! — продолжал убеждать Янис. — Он видел нас вместе. Я должен был его сфотографировать… хорошо видно… Вон, на арочном мостике, с газетой.
В сердце Ингриды неприятно кольнуло… Сквозь эту червоточинку на фото проник ледяной холод. По словам Яниса, это не самый лучший, в оперативном смысле, снимок. Ах, есть и другие? Вот оно что! Она-то все эти годы любовалась и радовалась, ей казалось, особенным, выхваченным из потока дней мгновением… А это (птицы, листва, маленький плот, блики, взметнувшаяся юбка и волосы, ее смех) всего лишь фон! Ее муж, на самом деле следил через видоискатель за каким-то хмырем в шляпе, еще и делающим вид, что читает! Он незримо присутствовал… не только там, в парке… но и в их жизни! Подглядывал оттуда, с книжной полки. Маленький, просто насекомое. С бесстрастным выжигающим лазером проникающих повсюду глаз.
Теперь Янис указывал на монитор. Он заранее сканировал снимок — и вот, пожалуйста! — несколько щелчков мышью. Изображение приблизилось: легкие пряди волос, как проволока, складки юбки и плаща стали огромны, ноги при неестественном увеличении как-то слишком открыто и откровенно обнажены. Все разбилось на мозаику черно-белых квадратиков. Но вот, вот это… он приблизил другую, «дальнюю» область. Действительно, некий господин. Стоит на мостике. Над газетой почти неразличимо лицо, затененное низко надвинутой шляпой. «Ну, видишь?» — с непонятным возбуждением переспросил муж. Ингрида прищурилась, «фокусируя» изображение на экране, непривычное для глаз. Что можно увидеть? Что-то сверхъестественное?
Сменив свои очки на другие, более подходящие для компьютера, Янис тут же сдернул их с переносицы, легко коснулся дужкой экрана… словно бы постучал в голубое окно того давнего пражского дня, призывая заколдованного серого господина проснуться.
— Да посмотри внимательнее! — обернувшись к ней, прошептал каким-то театрально-трагическим шепотом. Это напомнило Ингриде… пожалуй, что пляж. Рижское взморье. Детство. Игру в «секреты». Трепет перед зеленоватой глубиной окатанного морем бутылочного стекла, чуть закопанного в песок и хранящего, казалось, все тайны мира. Но что там? Многоцветная брошь? Марка неведомой страны? Ключ к таинственному сундуку, где спрятана карта пиратских сокровищ?
А ведь он присутствовал там, на пляже. В ее детстве, в играх. Янис Земзаре. Толстенький умник в очках, победитель всевозможных олимпиад. Впрочем, он никогда не воспламенял ее воображение. Ни в детстве, ни в юности.
Родители Ингриды издавна дружили с родителями Яниса, обе семьи известны и уважаемы в Риге — и прочили брак своих детей, наверное, с самого рождения. На новогодние елки его приводили закутанного в сто одежек. На взморье, где отдыхали семьями, он не высовывался из-под огромного разноцветного зонта, боясь обгореть. Но к их совершеннолетию они уже были помолвлены. Ей и в голову не приходило пойти против воли родителей. Таковы устои в узком кругу генералов, дипломатов, партийных бонз, прокуроров и ведущих архитекторов (каковым был папа Ингриды). Так было принято, и это не обсуждалось.
Но… неожиданный и умопомрачительный роман Ингриды со звездой автогонок, модным в республике красавцем-спортсменом, чуть было не перечеркнул планы (МГИМО, должность секретаря посольства, выгодная женитьба) молодого амбициозного Яниса. С пунктом «выгодная женитьба» (слияние капиталов, плюс недвижимость двух кланов) вышел просчет…
Надо сказать, временный.
Любовь Ингриды с автогонщиком вспыхнула на фоне уютных рижских кафе, была подсвечена мерцанием янтаря, теплом гобеленов, пульсацией джаза и бликами бальзама в бокале. Разгорающийся лесной пожар их страсти прокатился по ночным клубам и дискотекам, воспламеняя завистливые взгляды, взметая языки тлеющих слухов и сплетен. Красавец-автогонщик устроил для нее романтическое путешествие! Его друзья с «Ленфильма» (где у него только не было друзей) вывезли со студии, загнав в огромную фуру, белый кабриолет «Ostin-Martin» 1929 года, мчались на грузовике всю ночь. Наутро, доверху завалив коллекционное авто свежайшими и благоухающими розами, ее поклонник (в прямом смысле — в блеске своей славы) появился перед ней. При этом был наряжен в белоснежный мундир генерала какой-то неведомой армии… Белая мохнатая папаха. Золото шитья, пуговиц, эполет! Сабля на золотой перевязи. В летний полдень они выехали на пляж. Он вышел, выхватил музейное оружие, очертил сверкающий полукруг, громовым голосом провозгласил: «Немедленно очистить пляж!» Сбитые с толку отдыхающие, суетливо подхватив детей и свои вещички, смотались восвояси, поминая в душе обывательский лозунг «как бы чего не вышло!»