Отношения развивались на больших скоростях, без которых жить не мог автогонщик. Но недолгое счастье, как оказалось, зависело от одной дурацкой железяки… На огромной скорости она разболталась в рулевой колонке. Так ей объяснил аварию техник команды. Спортсмена пришлось, буквально, собирать по частям; во всяком случае, раздробленное бедро. Этот люфт разболтавшейся железяки сгубил его. В рулевой колонке люфт был, а на трассе — нет. Все сжато, и ни йоты пространства для маневра, среди рвущихся к победе и славе мощных гоночных авто, не оказалось.
Чтобы спасти его, сложные операции сделали в Швеции. Через полтора месяца, когда она сама вышла из больницы (ее беременность на шестом месяце — перенесенный стресс — выкидыш и осложнения), все выяснилось страшно и просто. Шведская медсестра из клиники, где он лежал, взяла на себя бремя заботы (и финансовой, в том числе) о прекрасном подновленном автобоге, из-за какой-то дурацкой железяки сверзившимся с автомобильного Олимпа. Ну что же, в той ситуации у него нашлось место и время для «маневра». Видно, эскулапы в Стокгольме (спасибо им за это, конечно) все очень крепко ему пришили.
Так что вышло по его, Яниса Земзаре, стратегии. Она вернулась к своему «суженому». Капиталы двух кланов благополучно слились. Недвижимость объединилась. Ингрида не стала искушать судьбу.
…Но что такого? Серая газета? Она испещрена тенью от близко нависших ветвей. Ингрида недоуменно пожала плечами, с сожалением посмотрев в сторону телевизора, где без нее, героиня рыдала над разбитой любовью.
— Какая тень? — Янис глянул строго и вопрошающе. — Это же цифры! И набор букв!
Да, надо признать. Они написаны во весь газетный лист чем-то черным, размашисто и неровно. Определенно, этот тип на мостике (читает?) газету как-то странно, словно у него дальнозоркость или… или он старается именно на лист обратить внимание того, кто может за ним следить. Как раз демонстрирует, хочет, чтобы это послание (шифр? код?) выглядело наиболее заметно. Похоже… автомобильный номер? международный телефон?
«110901 NY WTC1 WTC2», смогла разобрать Ингрида.
— Какое первое число? Одиннадцать? И точка внизу, — указал Янис. — Ноль девять, точка. Затем — ноль один. Ты понимаешь, это…
Одиннадцатое сентября. Две тысячи первый год. Нью-Йорк, это и ребенку понятно. А WTC 1–2, башни-близнецы Всемирного торгового центра. Во рту у нее пересохло, и воздух стал каким-то вязким, с привкусом гари.
— Но ведь это… Не может быть. Просто бред какой-то! Чтобы он больше двадцати лет назад высчитал дату, знал место?! Нет, похоже на фокус. Шарлатанство, по моему.
— Но разве я ЭТО все придумал? — Сам политолог-стратег был в недоумении (если не сказать, в отчаянии). Картина мира, где ядерный вектор сверхдержав поддавался логике — сейчас, в этот момент, на экране домашнего компьютера, — рассыпалась на черно-белые квадраты, раздробилась в бессмыслицу и хаос. Показалось… или, возможно, так хотелось… подул бы ветер! — стер с экрана пророческую карточную комбинацию (а то, как в компьютерной игре, пусть бы появилась некая Сверх-Рука, раскрошила в прах серокаменного господина с его апокалипсическими скрижалями, возвещающими начало конца).
— Нет, это не ты, конечно, придумал, — эхом отозвалась Ингрида.
— В то время, мне кажется, обратили внимание на эту его… абракадабру. Но не до того было, чтобы разбираться, да и задачи стояли другие. Ему же, я думаю, было важно сохранить, зафиксировать это на случай… ну, он же представлял методы работы спецслужб.
«Странно, этот математический провидец решил, что книжная полка в нашем доме станет самым надежным сейфом в мире, — задумалась она. Или, по-другому, на полке хранился „секрет“, который мог изменить… если не ход истории… то, по крайней мере, предотвратить трагедию, спасти тысячи человеческих жизней? Да он, по сути, страшный человек!»
— Почему он не проявился раньше? Не передал кому-то информацию? Ведь мог быть, по крайней мере… Пророком? Спасителем?
— Он сказал мне почти то же самое! Все произошло, на самом деле, как-то просто, обыденно. Представляешь, звонок; голос, как мне показалось, пожилого человека. Он представился (это мне ни о чем не сказало), и со знанием дела изложил свое мнение о моей книге. Всегда интересно выслушать коллегу. Его суждения были глубоки и неожиданны, я решил, он имеет к этому самое прямое отношение. Конечно, мы заговорили о новой конфигурации в противостоянии ядерных держав, в частности, коснувшись 11 сентября — даты, когда международный терроризм открыто заявил о своих претензиях на мировое господство. И он сказал… что-то вроде… «и у вас был шанс спасти человечество»… Я не понял, о чем речь. А он бросил странную фразу: «Тот, кто кормит уток — всегда находится в центре мира», и прервал разговор. Меня это озадачило, я стал размышлять, и вспомнил одно буддистское изречение: «Камень брошенный в пруд — всегда в центре»; он же его перефразировал. Пруд, утки… цепочка ассоциаций. И кто бы мог так четко рассуждать о ядерных стратегиях? По какому-то наитию я вспомнил об этой фотографии, изучил ее подробно, с помощью техники… Открытие меня поразило! Если позвонивший и был тем самым «математиком», то он не просто так забросил «наживку» — видимо, у него определенная цель, и он перезвонит. Так и вышло. У меня не было слов, чтобы выразить восхищение его математическим гением. Было такое чувство… что я говорю с неким Мессией, Нострадамусом нашего времени! Он же поблагодарил меня за «операцию по переброске». Для него это стало самым судьбоносным и переломным моментом в жизни. Я спросил, почему он сохранил в тайне этот, без преувеличения, код к современной геополитике, «зашифровав» его так странно? Он ответил, что до последнего «надеялся на лучшее». Но теперь надежд нет. К тому же возраст, проблемы со здоровьем… Ряд обстоятельств не позволяет ему представить общественности исследования, которыми он занимался все эти годы. «Возможно, теперь у вас, Янис Земзаре, будет еще один шанс изменить ход истории, спасти человечество», сказал он. (Показалось, как-то зловеще усмехнувшись.) Итог его работы — папка с материалами под названием «Последний отсчет»…
— Последний ОТЧЕТ? — переспросила Ингрида.
— Ну, может, и так, — Янис невесело кивнул. — Одним словом, он больше не хочет этим заморачиваться.
— Так что теперь… МЫ должны заморачиваться?! — изумилась она. — Ты же сам сказал: он забросил «наживку»! Да это бред чистой воды, провокация!
— Я голову сломал, думая об этом! Даже пришла в голову тупая мысль, что фотографию подменили, сейчас ведь монтаж в фотошопе и школьник сделает. Попросил одного товарища, он провел экспертизу в криминалистической лаборатории. Ничего подобного, реальный снимок! Пойми, Ингрида, даже если это один шанс на миллион…
Хорошо!
Яниса Земзаре, видимо, основательно переклинило из-за этого, неведомо откуда возникшего, «духа» русского математика. Доказывать, что все это вилами на воде написано, бесполезно. Она и не стала. Но… Москва? В ее памяти словно зажглась сигнальная лампочка; какая-то зацепка? воспоминание?
Поскольку этого требовал статус, Ингрида работала над монографией о почти неизвестном ныне латышском художнике. А между тем, всего лишь полтора десятка его работ «были, по сути, тем семенем авангардистских изысков, давшем впоследствии столь буйные всходы», как отмечала она в своем научном труде.
Художника можно было (и хотелось бы) причислить к основоположникам авангардизма, но возникали вопросы… Во-первых, почти полное отсутствие фактического материала о нем. Во-вторых, назвать его «сыном Латвии» можно разве что по месту рождения, скорее — «пасынком» (перед Второй мировой войной он оказался в изгнании, скитался по Европе, умер в нищете и безызвестности). В-третьих, принято считать, он пришел к своему стилю в конце сороковых годов под влиянием европейских мастеров. Собственно, никто бы про него вообще не знал, но его работы оказались в еще советской Латвии, их передала в дар не то румынка, живущая во Франции (не то француженка из Румынии)… В общем, бывшая жена художника. И тогда это была какая-то странная и невнятная история, теперь же разобраться в том, что и как происходило, вовсе никакой возможности.
Но Ингриде вспомнилось вот что. Как-то в общении с одним известным живописцем она с удивлением узнала, что когда-то он видел работы «пасынка латышского авангардизма», напечатанные в каталоге выставки, прошедшей в конце тридцатых годов. Небольшая книжка попалась ему в руки в библиотеке подмосковного Дома творчества. В выставке участвовали признанные ныне «отцы-основатели» авангардизма. В конце тридцатых! Возможно, свои первые работы художник сделал в Латвии — и пришел к своему стилю самостоятельно, без какого-то «европейского влияния». Это в корне меняло устоявшееся, еще со времен советского официоза, мнение!
Тогда она не придала этому значения. Творчество авангардиста не было актуальным, к научному исследованию о нем она не приступала и сама мысль, чтобы реально куда-то отправиться, искать артефакт, просто не могла возникнуть. А сейчас, за годы коренного излома в России, мало ли что могло произойти с Домом творчества, тем более, с какой-то библиотекой? Да камня на камне, возможно, не осталось… «Нет, ничего не изменилось, приезжайте, — ответили в секретариате Союза художников, когда позвонила в Москву. — Платите за проживание на общих основаниях и живите, сколько надо».
«А библиотека… сохранилась ли библиотека в Доме творчества? Мне нужно в ней кое-что найти».
«Про библиотеку мы ничего не знаем, нужно выяснять на месте», — ответили ей. Это уже шанс! Замечательно. Раз Янис настаивает, она поедет и добудет эту «иголку, в которой смерть Кощеева». Но заодно, если повезет, приобщится к мистическому творчеству художника-изгоя.
Янис был только рад. И для Ингриды поездка в Москву, если она найдет каталог, могла оказаться новым толчком в ее, пробуксовывающей из-за отсутствия фактических материалов, научной деятельности. Но как это осуществить? Вначале думала побывать в Доме, ознакомиться; остановиться же в одной уютной ведомственной гостинице. Но возникли проблемы. Добираться от Москвы, от Ярославского вокзала до платформы, где находится Дом — на электричке. От этой платформы идти пешком. Первый раз, когда она поехала, на это ушло полдня. Не все электрички там останавливаются, расписание сквозит «окнами». Возвращаться вечером и страшно, и опасно. К тому же, никто ее не пустит в библиотеку, если она не «оплатит проживание на общих основаниях». Ну ладно… Она может несколько дней пожить в Подмосковье, в Доме творчества. Принявший ее Нижний Человек-Дежурный вписал в свою Книгу, выдал постельное белье. Серовато-влажное, с легким хлорным амбре. Она взяла, но у себя отложила в сторону, не разворачивая. По совету Яниса, привезла свой комплект с синими акварелями вечерней Старой Риги.
Это, может, и навевало бы крепкий сладкий сон…
Но не в этом, как он называется, «жилом отсеке», состоящем из двух комнат. Ее и, как оказалось, имеющихся в наличии соседей. Одно на всех «место общего пользования». В соседней комнате постоянно живут какие-то Петр и Анна (ну, разумеется, словно бы традиционные персонажи русских анекдотов: Петька и его неизменная боевая подруга Анка-пулеметчица). При этом она выяснила: Дом творчества почти пустой. Во всяком случае, все комнаты на втором этаже свободны. Почему нужно подселять к кому-то? Хорошо, она перетерпит несколько дней. Но ведь и им, Петру и Анне, неудобно каждый раз к кому-то приноравливаться?!
И единственный душ на первом этаже. Вообще-то их два, но открыт один, объяснил Нижний Человек. А переселить ее в другой «отсек»? О, это невозможно! Так записано в Книге. Нет распоряжения администрации. Будет ли кто из начальства? Ну… все во власти Божией.
Про таинственного «математика» она знала то, что сообщал Янис. Он связывался с ученым напрямую. Все идет по плану. Вскоре будет назначена встреча.
Зато она нашла каталог! Хотя с августа 1991-го года библиотекаря не было. Если судить по последним записям на брошенных в беспорядке, пожелтевших бланках — книжный служитель бежал отсюда в панике, как с тонущего корабля. Между тем, в книгохранилище сохранилась, заданная по-советски основательно, строгая тематическая структура. Изучая полки вдоль и поперек, она наткнулась на книжечку, выпущенную Типографским товариществом Дома Профсоюзов Работников Искусств.
…В закипающей воде, с блестящего дна кружки потянулись вверх, резво побежали, торопясь и сталкиваясь лбами, бойкие пузырьки. «Как москвичи», отметила про себя Ингрида. Выждав с полминуты, она засыпала с ладони заварку. Чайные индийские бабочки, порхая и перелетая, расправляли крылышки, окружали себя янтарным шлейфом, насыщали медовыми сумерками кипящий, яростный для них, сад.
Ингрида глянула в окно… а там другие причудливые снежные бабочки порхают в саду. Сад втянут во вращение снегопадом. И она притянута к саду и снегопаду тонкими нитями веток. А вот из огромных, от пола до потолка окон библиотеки, все видится по-иному. Когда она часами просиживает в библиотеке, то наблюдает за все новыми превращениями снежного неспешного времени, проползающего шершавым боком. Вкрапления охряных звезд репьев, рыжая всклокоченная птица, полосатый кот, брезгливо отряхающий с лапы снег… Она уходила под сень шелестящих страниц… Вот-вот, еще немного, и исчезнет грань между реальностью — и картинами художника. Их всего четыре. Плохо напечатанные черно-белые репродукции. На всех изображены кружащиеся призрачные леса, замершие снегопады, реки, дымящиеся чернотой, источающие сумерки. Охряные звезды, рыжие птицы, полосатые звери. И черно-белый, шуршащий снегом полоз… проползающее время… охватывает картины композиционно. И охватывает ее своими кольцами, душит, леденит руки и ноги, холодными поцелуями выпивает сердце.
Прихватив кружку вязаной рукавичкой, Ингрида переставила ее на керамическую подставку. Хорошо, отправляя ее сюда, Янис сам упаковал в дорожную сумку и кипятильник, и кружку-термос «Экспедиция» (для полярников, наверное), и заварку, и сахарницу… Она устроила что-то вроде «чайного столика» на табурете, застелив его чистой бумагой. Нарезала булку, сыр, ветчину. Было двадцать минут восьмого. Именно сегодня. Сегодня!
День Икс.
Янис звонил раз десять, предупреждал об этом. Во столько-то! Безумный русский!! Назначил встречу!!! И наконец-то передаст информацию. Она должна быть в Москве, в таком-то месте. Выйти необходимо в половине девятого, чтобы успеть на электричку.
В ее комнате, на столе, разложены страницы монографии, где она описала характер выставки, замысел картин, строго структурируя и соотнося это событие (счастливое обретение и как бы явление миру артефакта) с текущим художественным процессом. Но почему-то это не вызвало у нее ожидаемой… радости? особого вдохновения? Об этом узнает, в лучшем случае, десяток рафинированных искусствоведов, узко специализированных экспертов. Но… все, что хотел художник и что мог, он уже сделал. Вряд ли чем-то возвысишь либо умалишь его творчество. Возможно, когда он умирал от нищеты и болезней, никто не налил ему чашку горячего кофе, не протянул сигарету, не дал аспирин. Так что же теперь, плясать, можно сказать, на его костях?
Кстати, уже без пятнадцати восемь.
Ингрида глянула на настольные электронные часы с множеством функций. Какой же «суперагент» без такого пуленепробиваемого, несгораемого и водонепроницаемого хронометра? Янис и эти часы (памятуя, видно, о своей молодости на «передовой невидимого фронта») засунул в сумку. Ну вот, пожалуйста! Сейчас в комнату потянет ароматом кофе. Да, да… что удивляться, такие люди, эти Петр и Анна! По утрам они варят кофе. Для Ингриды, истиной рижанки, буквально выросшей среди янтаря, гобеленов, джаза и бальзама уютных кафе (про настоящий рижский кофе — и говорить нечего), это невыносимая пытка! Лет десять назад она отказалась от кофе и сигарет (согласно пунктам, расписанным Янисом как адептом здорового образа жизни). Запах кофе в новой непривычной обстановке по-особому ярок, изощрен… вызывает давно забытые образы, пробуждает воспоминания.
Кто они, эти ее соседи, ей безразлично. Сталкивалась с ними пару раз: здрасте-здрасте — и до свидания. Но больше, конечно, слышала. Видно, у них достаточный опыт, поэтому включают радио: постоянный музыкальный фон создает звуковую завесу. Правда, радиостанция явно малобюджетная, на другой день (или скорее, вечер) она знала весь ее однообразно повторяющийся репертуар. Пульс их жизни бьется под тонкой серой кожей стены, словно натянутой между ними. Петр, конечно, курит. Они открывают балконную дверь. Что и говорить, если во всей Европе дым тянет ИЗ помещения — НА улицу, то в России — с точностью наоборот! При так и оставшейся ТОТАЛИТАРНОЙ СИСТЕМЕ циркулирования воздуха дикие сквозняки задувают к ней запах табака.
К тому же, раз у Пети есть мобильный телефон, надо это во всеуслышание демонстрировать. Выходит на (общий для двух «отсеков») балкон в трусах и майке и, несмотря на холод, что ранним утром, что поздно вечером решает вопросы своих клиентов, сломавшихся или застрявших где-то автомобилистов, консультируя их по телефону. Сам он работает в автосервисе, мастер высокой квалификации. И она стала неплохо разбираться в материально-технической базе автомобиля. Анна также обожает утренние и вечерние мобильные переговоры: хотя на балкон не выходит, но могла бы это делать потише. Где-то здесь недалеко, в местном Дворце культуры она руководит детским танцевальным коллективом (такое впечатление, что вся здешняя округа тем и занимается, что танцует). Судя по ее голосу, которым выговаривает некоторым родителям (если вовремя не оплачены занятия или ребенок по какой-то причине пропустил их), можно представить, своих воспитанников она держит в кулаке. В кулаке… в котором зажаты… розы? Поздно вечером Петр привез Анну, наверное, после какого-то концерта ее детского коллектива. С розами, которые надарили в каком-то безумном количестве. Восхищенные зрители, надо полагать. (Ингрида заметила розы в туалетной комнате, они свалены в белую пластмассовую ванночку для купания детей и залиты водой.)
Десять минут девятого… Где-то от половины девятого до девяти (с минутами) они собираются, уходят на работу. Но это сжатие утреннего пространства! Все же трем взрослым людям нужно провести какое-то время в туалете. Утренние процедуры и все такое. В общем, коммунальный вариант в традициях кондового соцреализма, после того как они с Янисом объехали почти всю Европу, назвать «сервисом с человеческим лицом», можно только при запредельном отчаянии. Но вряд ли Петр и Анна обращают на это внимание. Слушают музыку, курят и пьют кофе… И явно не собираются интегрироваться в евросообщество.
Но время… время?
Что-то не то.
Она вновь глянула на часы. Мерцали цифры. День. Месяц. Год. Время в столицах мира. Но самое главное… сегодняшнее число! Первый день после полнолуния. Ничего удивительного, этот день месяца вошел в ее плоть и кровь, так что накануне вечером по привычке, доведенной до автоматизма, она достала опасную бритву, оставила на подоконнике. Холодное голубоватое лезвие, простая деревянная ручка. Вот уже более четырехсот лет женщины ее рода (этот секрет передавался от матери к дочери) в полнолуние делали то же самое. Удивительная сталь затачивалась, если оставить лезвие при свете полной Луны.