И кто он… стремянный, поверенный в делах, специалист по связям с общественностью? Как бы то ни было, каждую неделю Манас звонил и приезжал, забирал у Василия готовый материал, оставлял то, что нужно исправить, доделать, переписать заново.
В реальности это выглядело так, будто Манас появлялся из волшебной страны великанов. Его водитель-верзила затаскивал баранью ногу или бок барана в какой-то военной коробке. В исполинской кастрюле они начинали варить бухулер… Манас выпивал половину бутылки принесенной водки (видно, так представляя роль «координатора проекта»). Говорил о своей степной родине, где все, поистине, нечеловеческих масштабов! И лошади там — трехметрового роста, и проносятся они — тысячными табунами со скоростью курьерских поездов! Закаты полыхают во все небо, толстые голубые реки свивают и развивают анакондные кольца посреди бескрайних степей. А по берегам тех рек, у высоких костров сидят красивые пионэры, галстуки цвета багульника полощутся на их лебединых шеях, они внимают песням акынов о славном прошлом этого, поистине легендарного народа. Забыв о бухулере, Манас и верзила сматывались по делам. Василий даже выглядывал в окно, не привязана ли у подъезда пара степных быстроногих лошадок? В недоумении доваривал мясо; ему теперь хватит на неделю.
Понятно, Манас — из новых кочевников. Все эти бухулеры, акыны и саксаулы, бутылка водки Сабантуй — для него просто придурь, стилизация, рисовка. Наверное, мог бы рассказать, откуда хлынули богатства, как были разведаны нефтяные сокровища? Но сколько Василий ни склонял его к разговору об особенностях национальной нефтеразведки, в ответ слышал примерно одно и то же.
Какой-то древний вождь племени манасов. Его случайно застрелил начальник райотдела милиции. У того вождя была карта месторождения черного золота в таинственном каньоне. Путь к сокровищу указывала качающаяся скала. А начальник райотдела выбросил карту в костер (но перед тем, обладая феноменальной памятью игрока в покер, запомнил что было в ней, глянув один раз). Вождя манасов преследовала преступная группировка, чтобы завладеть картой. Но вождь застрелен, карта сожжена — плохие парни-преступники схватили начальника, под угрозой расправы заставили вести к каньону. Милиционер поневоле стал их проводником, ведь только он знал путь к качающейся скале. По следам первой группировки шла банда другого авторитета. За ней, в свою очередь, гнался РУБОП (но это «оборотни в погонах», им также было известно о карте и они хотели поживиться древними сокровищами манасов). И далее… бешеные скачки, стрельба, любовь и ненависть, дикое степное разнотравье, быстрые полноводные реки, качающиеся скалы, духи предков манасов… В итоге все погибли. В живых остался начальник райотдела, с ним спасшаяся прекрасная блондинка, в виде бонуса к найденному-таки в таинственном каньоне месторождению.
Одним словом, думал Василий, еще немного и Манас запоет привольным и словно объявшим все небо голосом
вновь, вновь черное золото манит нас
как пел Валерий Ободзинский в незабвенном «Золоте Маккены». Собственно, вольный пересказ этого фильма Василий выслушивал каждый раз из развязавшихся от выпитого уст фаната американских вестернов.
Но вот что странно! Пик популярности певца Ободзинского пришелся на середину восьмидесятых. Песня из «Золота Маккены», «Восточная песня», «Эти глаза напротив», «Колдовство» стали всенародными. И вдруг, последний концерт в 1984-м, после этого — черный провал. Василий не интересовался специально судьбой Ободзинского, ему попалась в руки газета со статьей, где об этом рассказывала муза певца (благодаря которой Ободзинский, по ее словам, в 1994-м вновь вернулся на сцену, возобновил концерты… но неожиданно умер в 1997-м, в возрасте пятидесяти пяти лет от сердечной недостаточности).
В статье приводится объяснение самого Ободзинского из радиоинтервью, где он говорит, что в этот десятилетний провал… ему захотелось пожить простым мужиком. Довольно-таки необъяснимое желание при заполненных стадионах, миллионных тиражах пластинок, тысячных гонорарах и поклонницах, готовых боготворить кумира! Впрочем, не обошлось и без наркотиков, на которые певец подсел как раз на взлете славы. Плюс затяжное алкогольное пике, он этого не скрывает.
И здесь же зловещая тень поэта Онегина-Гаджикасимова…
Ведь из-за его «Восточной песни» со словами «в каждой строчке только точки после буквы Л» — в которых тогдашний министр культуры Лапин усмотрел издевательский намек то ли на ЛЕНИНА, то ли на ЛЕОНИДА Брежнева (или на него самого, ЛАПИНА?) — Ободзинский, возможно, попал под идеологический пресс. Эта песня была запрещена в СССР.
Эта самая муза певца, а тогда просто поклонница, отыскала спившегося и опустившегося Ободзинского в какой-то зачумленной бытовке, он «сторожил склад стройматериалов на берегу Яузы и галстучную фабрику». Обрюзгший, с помутневшим взором, почти без зубов.
Стоп-стоп… а вот отсюда подробнее!
Василию приснопамятны эти места. Лосиноостровская, Северянин, Яуза, Маленковская… Заборы, стройплощадки, склады, вагончики-бытовки. Сколько раз оказывался там (и в районе Яузы тоже), бухал с кем попало. Но именно этот случай! Вспоминается, как пили ночь напролет с одним странным мужиком. Во всяком случае, его рассуждения не подходили для сторожки, куда «завернули на огонек» с собутыльником (но был ли это склад стройматериалов? галстучная фабрика?) На тему творчества — и до какой степени художник может и имеет ли вообще право? — распоряжаться по личному усмотрению данным ему Богом талантом, проспорили с мужиком до утра.
Или он вдруг затянул песню про золото? О том, что только мудрой птице видна сверху тщета усилий всех этих людишек, рвущихся к золоту, очарованных его призрачным блеском. Все они прервут свой бег и ткнутся в пески, в травы, в снега. В железнодорожную насыпь. В заваленный неизданными рукописями стол. Нет, не пел он ничего. Но сказал тихо, близко придвинувшись, дохнув перегаром
а ты видел когда-нибудь бездну
открывающуюся в глазах машиниста
налетающего на тебя поезда
нет? ну, стало быть, тебе непонятен смысл железных букв, облекающих землю; ты не слышишь песнь космического ветра в рельсовых струнах, уходящих за горизонт.
Онега с оркестром уехала на гастроли. В тот день, в субботу, томила какая-то маета. Василий пошел прогуляться засветло, работа не клеилась. Гуляющих в парке — мамаш с колясками, дедушек и бабушек с внуками, владельцев собак со своими питомцами — полный аншлаг! Но на «его» детской площадке так же пустынно, никого. Василий выпил, вздохнул, зажмурился, а когда открыл глаза…
Перед ним сидел ПЕС. Редкая порода. Далматинец. Весь какой-то «дизайнерский». Беловатая шкура в черных пятнах. Он внимательно рассмотрел собаку. Не будучи знатоком, просто отметил про себя: далматинец, темно-палевые, почти черные пятна по белому, очень популярная порода после фильма «Сто один далматинец». И все, пожалуй. И все? Если бы ПЕС не сказал
именно сказал
человеческим голосом
«Слышишь, мужик, ты, это, выпиваешь здесь иногда, я тебя уже сколько раз видел».
М-да. Василий перевел дух. А ПЕС не исчез и продолжил:
«Да не напрягайся ты, все нормально. Ну, говорю я, и что? Давай посидим, ты попривыкни немного, пообщаемся».
— Н-нет, я ничего… Так, как-то. — Василий старался спокойно и основательно закусывать бараниной.
«Здесь у меня раньше, в общем, один товарищ был, или, как там, бомж. В той стороне, с краю парка, в трубе жил. Но это еще летом. Мы с ним, ну, как бы понимали друг друга. Поговорить можно, выпить. А сейчас не стало его. Ни следов, ни запаха. Не знаю, куда девался. Может, умер? Мы сюда, в последнее время, с хозяином часто приезжаем. Да хозяин-то… тьфу! — глаза бы не глядели».
Далматинец мотнул головой, злобно оскалившись: «Вон, видишь, „Хонда“ серебристая… Вон, заехал куда!»
Василий глянул. Довольно далеко, почти скрытый кустами, поблескивал обтекаемый бок иномарки.
«Он там продавщицу одну охаживает, испытательный тест у нее. В магазин свой, у него сеть магазинов, на работу берет. Наяривает, аж машина ходуном ходит. Каждый раз так, а мне противно. Да и запахи — терпеть не могу. На улице же не набегаешься, холодновато. С этими убогими на поводках в догонялки, что ли, играть? И хозяйке ведь не скажешь. А жалко, обидно за нее. Она у меня, вообще-то, хорошая. А этот, блин, как с цепи сорвался! Да хоть бы девки нормальные — а то гастарбайтихи, приезжие неизвестно откуда».
Ну, ничего. Так и должно быть, подумал Василий. Что удивляться? Такие дела
прежние друзья куда-то подевались
а новых не завел
отчего бы с собакой не поговорить
Иван Бунин тоже сказал мол
Я камин затоплю буду пить
хорошо бы собаку купить
у лап далматинца лежал в снегу целехонький мерзавчик. ПЕС катнул бутылек лапой, как бы указывая:
«А я вот, тоже пузырь притаранил, у хозяина в салоне, бывает, заваляется. Ты мне открой», — понял Василий, «сказанное» его странным новым знакомым. «Не могу же я сам, лапами, как? сейчас! у меня тут припрятано…» ПЕС обежал скамейку, вернулся, держа в зубах пластиковый стаканчик, поставил на край скамьи.
— Ну, ты присаживайся, — предложил Василий. — Открою, конечно. Закуска вот. Присоединяйся. Баранина. У меня, знаешь, сколько баранины, только баранину и ем. Тебе как? налить? полный?
Он сделал, как ему «указал» ПЕС. Подхватив стаканчик ловким движением, далматинец опрокинул водку в пасть. Ну, прямо циркач… может из «Уголка дедушки Дурова» сбежал?
…Манас с водителем-верзилой едва втащили деньги в военной коробке, гонорар за сделанную работу, — рассказывал Василий. Они выпили, закусили и сидели на скамейке. Со стороны ничего особенного: человек и собака. Отдыхают, общаются. — На что мне эти деньги? — продолжил он. — Так же уйдут, как пришли. Поэтому попросил Манаса, раз ты финансист, так вложи их как можно выгоднее. В акции этого вашего бензинового королевства, например. Он так и сделал. А деньги нам с Онегой очень нужны
хотим купить небольшой спортивный самолет
ну, не здесь, конечно. Переедем в Германию, у Онеги там родственники. Будет место в оркестре одного городка, и ее устроят. Я поступлю в школу пилотов, получу права. И самолет у меня будет. Ведь это моя детская мечта. Мой сон. Стремительное течение реки. А настанет срок, мы так решили: заполнив полные баки горючим, полетим в открытое море, навстречу закатному солнцу. Разгадаем скрытый смысл скользящих и переливающихся знаков, облекающих землю, услышим песнь космического ветра в солнечных струнах, зовущих за горизонт. Ее ладони ласково накроют, пожмут мои руки на штурвале. Погаснет последний луч индикатора — уровень топлива в пустых баках — мигнув на прощание очаровательным золотым блеском, так заворожившим когда-то в детстве.
«То есть… Вы как бы это… Решили того…» ПЕС даже тряхнул головой.
— Уйти за край земного окоема, — подсказал Василий. — Да. Ведь когда-то я написал рассказ, он в моей единственной книжке. Мальчик летит с девочкой на тарзанке — и хочет узнать, что за тем окоемом? Она изо всех сил обнимает и припала, пришпилена к нему, как бабочка. Они падают в течение реки. Мальчик мечтает: когда пройдет целая жизнь, они вместе состарятся с этой его подружкой, полетят на самолете и…
Онеге он ничего не сказал, конечно, о странной говорящей собаке в парке. Сроки со сдачей материала поджимали, забылся в работе, от усталости едва выползал прогуляться во дворе перед домом. О том, чтобы тащиться в какой-то парк, даже не думал. И вовремя сдал третью книжку. А вскоре Манас позвал на вручение новой литературной премии «Поющий посох». Разумеется, она профинансирована нефтяным королем. Первое место будет присуждено степной трилогии. Мероприятие в Большом зале. Приходи, будет интересно.
Зал заполняли студенты из степных краев, и, пожалуй, все кочевое землячество. Пятьдесят акынов (спецрейсом их сюда доставили, что ли?) выходили поочередно на сцену, пели песни о своей беспросветной жизни, пока она не была озарена эпохальным трикнижьем. Красивые пионэры дарили им веточки багульника. По экрану, когда показали документальный фильм, снятый к торжеству, — промчались тысячные табуны трехметровых лошадей, отполыхали закаты, толстые голубые реки свили и развили кольца среди степей. Национальный ансамбль девочек-плясуний протряс оголенными животиками с монисто восточный танец. А Василий как будто вообще ни при чем! Чужой на празднике легендарного народа.
Впрочем, нет… Как лицо, заинтересованное в бухулере, он ожидал чего-то особенного от аксакалов медного котла и мангала. И не был обманут в своих ожиданиях! Когда избранное общество с журчанием желудочного сока в истомившихся желудках перетекло, наконец, вниз, в буфет (волшебным образом преображенный в банкетный зал), взору предстала удивительная картина! Столы сдвинуты, скатерти постелены, блестят приборы и хрусталь. Строгие ряды бутылок Сабантуя, охраняющие границы кочевого кулинарного раздолья, невольно фокусировали взгляд на главном… на баранине! А она там в плове, в шашлыках, в холодных закусках, в дымящихся мантах. Вареная, пареная, жареная целиком, в котлетах, на ребрышках, под соусом. Из нее приготовлено все (даже сухие бульонные кубики, наверное, были, если поискать).
С трудом можно вытерпеть полагающееся к первому залпу витиеватое краснобайство. Наконец-то! Водка Сабантуй на родниковой воде, как всегда, вне конкуренции. Василий думал, сейчас набросится на то, на другое, на третье. Но поначалу, как это бывает, сумбур… вторая рюмка, еще одна
и опять
его словно вдарило давней болью под лопатку! Заломило виски и затылок, перед глазами замельтешил рой световых точек.
За столом, напротив, на стуле — черно-белый далматинец.
ПЕС отвернулся в сторону, в этом что-то картинное… По своему, по-собачьи «усмехнулся», как бы зная, что его заметили. И сидит-то он здесь как раз ради этого эффекта! Он посмотрел на Василия, осклабился. Темные пятна окружали глаза, казалось, он в элегантных темных очках… Ну чем не профессор университета! Да, «усмехнувшись», он подмигнул Василию
что признал
жив курилка
вот привязался… черт… наваждение… пронеслось в голове. Никто не обращал на далматинца внимания! За столом царило возбуждение. Отдаленными раскатами еще накатывал официоз панегириков, но обрушившиеся голоса, смех, восклицания, братания навек — плотно забили пространство. Сидящий рядом с собакой довольно известный и добродушный критик, разливая Сабантуй, не переставал с кем-то балагурить… Не глядя, наплескал водку в ловко поднесенный лапой стаканчик.
Сейчас будет представление! Ну да… по-цирковому, как и тогда, ПЕС плеснул содержимое в пасть. Даже проурчал хрипло. И мордой к тарелке — раз, раз! — проглотил пару-тройку ломтиков холодного мяса в заливном.
Василий сидел ни жив ни мертв.
«Как оно? жизнь-то? помаленьку?» Обращаясь к нему, далматинец почти «прокричал» — шум стоял невообразимый. Можно сказать, более свободно «развалившись» на стуле, поднял пятнистую лапу в ободряющем приветствии:
«Ничего, мы еще повоюем!»
— Что? не понял? — переспросил Василий.
«Да все ты понял! Далеко еще до края!»
— А?! До края… что?
«До края земного окоема, говорю, далеко еще!»
Он встал, вышел на воздух. Доработался! Или это последствия запойных лет? Ну, наваждение! вот достал!! не может быть!!! И вдруг кто-то с силой ударил его по плечу… Помертвел. Оглянулся. Ба!
Да это его давний знакомый, редактор журнала! Издание это (года три назад) сразу же прогорело, было закрыто — как только Василий отправил им свою книжечку. А именно этот редактор обещал выбрать подходящее, опубликовать.
— Здорово, что тебя увидел! — восклицал он. — Наш журнал Алтаргана вновь выходит! Сейчас деньжат подбросили, все нормально. И вот что, рассказ твой, Василий, напечатали. И даже… — он как-то замялся. — Мы ведь и книжечку твою переиздали. В библиотечке журнала Алтаргана. У нас выходит такая серия.
— Книжечку?! А я ни слухом ни духом. Очень интересно.
— Искали тебя тогда, хотели связаться. Но… так странно получилось… — Редактор стал что-то искать в объемном портфеле, что был у него в руках. — Когда выпустили библиотечку, разослали подписчикам… Вот, на твое имя пришло письмо. — Он протянул конверт, украшенный фирменным знаком
...Киодо Цусин
японское информационное агентство
Вскрыл конверт. Письмо на его имя, на русском языке.
...«От председателя Совета директоров ИА Киодо Цусин.
Уважаемый… (и так далее, и так далее)… Со смешанным чувством печали и радости спешу сообщить Вам, что директор Русского отдела, господин Нито Нисё, подписчик журнала Алтаргана, получив в качестве Библиотечки журнала Вашу книжку, по трагическому стечению обстоятельств, именно в тот вечер подвергся нападению якудзи. Шел дождь; Ваша книжка была спрятана г-ном Нито Нисё под пиджак, заткнута за брючный ремень. В пылу схватки наш директор получил удар заточкой. Однако Ваше произведение надежно защитило его от проникающего ранения! Об этом удивительном случае сообщало наше Агентство в информационных выпусках. Стоит ли говорить, Ваше имя благодаря этому стало известно, а перевод и публикация единственного рассказа — событием в литературной жизни! Я говорю, «единственного» (этот рассказ в конце книжки), поскольку предыдущие страницы, с другими рассказами, пробиты острием и буквально сплавлены, их невозможно разъединить.
Но, в любом случае, этот рассказ заинтересовал нас. В нем Вы воссоздаете желание героя, испытавшего в детстве полет на тарзанке (над рекой, с девочкой) — в дальнейшем, на закате своих дней, уехать в другую страну, получить права пилота, приобрести в личное пользование самолет и…
В качестве благодарности с нашей стороны за Ваш талант, мы хотели бы предложить следующее:
1. Оплатить Ваши авиабилеты (на двоих) до Японии.
2. Предоставить жилье на побережье, в экологически чистом районе.
3. Оплатить Ваше обучение на курсах пилотов в аэроклубе.
4. Предоставить в Ваше пользование двухместный самолет спортивного типа.
С поклоном из Страны Восходящего Солнца.
Председатель Совета директоров ИА Киодо Цусин, госпожа Атомули Ядала».
Быстро дошел до метро. С конечной станции поехал на маршрутке до стадиона, окруженного парком. Раньше стадион принадлежал крупному предприятию, теперь его уже десятилетие то ремонтируют, то перестраивают. Под трибунами, в бывшей раздевалке конькобежцев — мастерская друга Василия, художника. Но он стремился не к другу… Обогнув овал стадиона, оказался на запасном футбольном поле. Если стадион заброшен, почти не используется, то запасное поле — это и вовсе как чужая необитаемая планета. Протаявшее до черноты (оно засыпано угольной крошкой), с корявым кустарником по закраинам, зарослями бурьяна. Встал точно в середине. Никого вокруг. Быстро подступали сумерки.
И — выбрасывая ноги, размахивая руками — дико, до изнеможения отплясывал свой традиционный индейский танец. Йо-хху! йо-хху! — кричал во все горло.