Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Чтобы как-то успокоиться, я решила повторить вчерашний маршрут на такси. По мосту, затем — по дороге, такой узкой, что всякий раз, когда мимо проезжал автобус, я делала глубокий вдох, боясь повредить ребра. Мимо проносились гигантские серые каменные плиты зданий — штукатурка на них местами отвалилась. Огромные арочные проемы магазинов с полами из беленого дерева, сверкающими витринами и искусно разложенной одеждой; большие окна в обрамлении из грубого серого камня, некоторые — со старинной изогнутой решеткой.

Я дошла до Пьяцца Санта-Кроче — в дневном свете она была все так же великолепна. Стоя в центре площади, озаренной солнечным светом, под небом, таким ярким, будто его расписал сам Тьеполо, и глядя на облака, отражавшиеся в лужах после вчерашнего дождя, я вдруг услышала звуки губной гармоники. Внезапно сквозь пелену депрессии пробилось новое чувство: почти всепоглощающее желание танцевать. Порхать и кружить по этой огромной площади, исполняя причудливые пируэты, как Джин Келли, а потом подбежать к Данте, щелкнуть его по носу и расхохотаться, глядя прямо в его мрачное лицо.

Несколько лет назад, во время романтических выходных в Венеции, организованных одним из моих бывших парней, я была так потрясена красотой города, что расплакалась. Должно быть, он не так представлял себе развитие событий, но я была настолько ошеломлена, что рыдала буквально при каждом новом открытии, будь то произведение искусства, архитектурный памятник, Гранд-канал с его гондольерами или шумные площади, ярко контрастирующие с маленькими тихими мостиками через потаенные каналы. Кристобель предупреждала меня о синдроме Стендаля — известном расстройстве, поражающем туристов, которые прибывают во Флоренцию и по-настоящему заболевают от соприкосновения с этой красотой; поэтому, собирая чемоданы, я как следует запаслась бумажными платочками.

И все же, несмотря на величие Санта-Кроче и Понте Веккио, на яркий свет, озарявший здания, и на собственное разбитое сердце и истерзанную душу, я до сих пор не пролила ни слезинки. Даже когда ноги привели меня к Пьяцца дель Дуомо и рот сам собой раскрылся при виде монументального и причудливо украшенного собора. Массивный терракотовый купол — невероятное творение Брунеллески — парил над фасадом, и все здание казалось таким огромным, что площадь совершенно терялась на его фоне.

Сам же собор окружали всевозможные атрибуты его собственной славы: художники за мольбертами рисовали карикатуры; кареты, запряженные лошадьми, стояли в ожидании желающих прокатиться, и лошади нетерпеливо били копытами; группы туристов послушно следовали за гидами с флажками. Туристы толпились вокруг него, как лилипуты вокруг Гулливера, а собор во всем своем монументальном великолепии возвышался над этой суетой.

Я пошла на шум, и ноги сами привели меня на рынок Сант-Амброджо. Бродя по пустынным улочкам, я наугад свернула за угол — и словно оказалась на ожившем пестром полотне. Кругом теснились припаркованные фургоны и скутеры, между ними сновали пешеходы — кто на рынок, кто обратно, — из сумок выглядывали букеты цветов и листья зелени. На центральных прилавках в лотках лежали товары всех цветов радуги — сквозь широкий дверной проем я увидела сыры, колбасы и ветчину, хлеб и разные сыпучие продукты. Снаружи, под рифленым железным козырьком, лежали овощи; чуть дальше — горки сушеной фасоли и нута, на стенах висели пучки орегано, связки сушеного перца чили и трав, на полках теснились ряды сухой и свежей пасты.

Словно по съемочной площадке студии «Техниколор», я бродила по рынку, стараясь не столкнуться с собачками и тележками домохозяек; наблюдала за женщинами, торговавшимися с лоточниками. Остановившись перед прилавком с фруктами и овощами, с крыши которого плотным занавесом свисали связки чилийских перчиков, я услышала напевное «peperoncino — viagra naturale!» [Острые перчики — натуральная «Виагра»! (ит.)]. Заметив мою улыбку, добродушный мужичок с копной густых седых волос и пухлыми розовыми щеками подошел ко мне.

В черной шляпе с помпоном, натянутой по самые уши, он громко хлопал в ладоши в перчатках, поглядывая на меня. Уголки его глаз обрамляли морщинки. Когда я потянулась к крупному красному помидору в бороздках, как будто вырезанных специально, он громко крикнул: «О-о-о!» «Таким бы голосом камни ворочать!» — подумала я, отскочив как ужаленная. Он что-то затараторил по-итальянски, жестами показывая, что товар трогать нельзя, а сам тем временем принялся складывать в коричневый бумажный пакет те самые крупные помидоры с бороздками, пучок пушистого салата, ярко-зеленый кабачок, небольшую связку остроконечных морковок с длинной пышной ботвой, белоснежный круглый лук и головку чеснока. Воодушевившись, он добавил еще и пучок широколистного базилика, на всякий случай. Мы общались жестами; я заплатила, он улыбнулся и, похлопав себя по груди, сказал:

— Mi chiamo Антонио! [Меня зовут Антонио (ит.).] — и протянул мне руку в черной перчатке.

Я пожала ее и представилась, про себя удивившись тому, что перчатка оказалась из кашемира.

— Piacere [Очень приятно (ит.).], Камин.

Он ухмыльнулся:

— Allora ci vediamo domani! [Тогда увидимся завтра (ит.).]

Я зашла в кафе на углу со столиками, украшенными желтыми хризантемами. Перед кафе стоял мужичок средних лет, похожий на садового гнома, даже несмотря на элегантную синюю рубашку и темно-синий фартук, повязанный на талии. Он поприветствовал меня по-английски и открыл деревянную дверь, приглашая войти. Внутри было так же мило: на обшитых деревянными панелями и выкрашенных в ярко-желтый цвет стенах тут и там висели газетные вырезки тридцатых годов. Стулья были обиты красным плюшем, как в театре, а вместо окон по фасадной и торцевой стенам кафе шли стеклянные двери в потертых деревянных рамах и с потускневшими золочеными петлями и ручками.

Потолок был выложен резными деревянными панелями с крашеными золотыми, синими и красными вставками.

— То, что вы называете «романский стиль», тринадцатый век! — пояснил дружелюбный гном. — Все окна — из старых тосканских вилл.

С этими словами он взял меня за руку и отвесил низкий поклон.

— Меня зовут Изидоро, — помпезно произнес он. — А это — кафе «Чибрео», самое красивое во Флоренции. Вон там, — указал он наискосок через дорогу, — знаменитый ресторан «Чибрео». А там, — махнул в сторону окна, выходящего на другую дорогу, — «Театр Соли», клуб и театр. Мы все — как одна семья!

Его энтузиазм был заразителен. Я представилась и заказала капучино с собой. Он непонимающе посмотрел на меня.

— Э-э-э… — Я поспешно достала из сумки разговорник. — …per portare via? [С собой, на вынос (ит.).]

Он зашел за небольшую изогнутую барную стойку, на одной стороне которой возвышалась кофемашина Gaggia, а на другой — стеклянный шкафчик с рулетиками, мини-пиццами, глазированными круассанами и пирожными. За спиной Изидоро на полках выстроились ряды бутылок с алкогольными напитками и серебряные шейкеры.

— Но почему? — в замешательстве спросил он. — У вас дома нет кофеварки?

Я объяснила Изидоро, что просто хочу выпить кофе по дороге до Сан-Никколо. Он уставился на меня и молча смотрел с минуту — и вдруг расхохотался.

— Ma no! [Да нет! (ит.)] — воскликнул он, вытирая выступившие на глазах слезы. — К чему такая спешка?

Я пожала плечами.

— В чем прелесть? Как прочувствовать вкус капучино? Dai [Ладно тебе! (ит.)]. — И он указал на столик у окна: — Присаживайся, а я принесу кофе. Così [Так (ит.).], узнаешь, что такое истинное удовольствие.

Я послушно присела, а кофемашина меж тем ожила. Несмотря на любовь к кофе, это удовольствие в моей взрослой жизни было новым. Я вспомнила Лондон и огромные картонные стаканы с ужасным кофе, который я повсюду брала с собой. Этим утром я не встретила ни одного человека с подобным стаканом. И это — в стране кофе, разве такое возможно? С другой стороны, я не заметила и сетевых кофеен. Каким-то непостижимым образом Флоренция — во всяком случае та ее часть, что я успела обойти, — держалась особняком среди современных городов с их засильем мировых брендов.

Тем временем приготовление пенного коктейля подошло к концу, и Изидоро с гордостью провозгласил:

— Я готовлю лучший капучино во Флоренции! Попробуй — сама увидишь!

Он оказался прав. Кофе был не обжигающим, но и не чуть теплым, с насыщенным вкусом и сливочной пенкой.

— У нас лучшее молоко в Тоскане! — заявил он, подсаживаясь ко мне. Потом спросил, откуда я, а когда я ответила, радостно захлопал в ладоши.

— А! Londra, che bella! [Лондон, красивый город! (ит.)] Я был один раз, краси-и-иво! — Внезапно на лице его отобразилась жалость. — Но овощи — нет вкуса! — Он сокрушенно покачал головой. И вдруг, заметив мой пакет с покупками, радостно объявил: — Но теперь ты попробуешь НАСТОЯЩИЕ овощи!

«Ну овощи, ну и что? — подумала я про себя. Помидоры — они и есть помидоры».

Изидоро продолжал расспрашивать, и я рассказала, что пытаюсь писать книгу. Он присвистнул:

— Brava! — и снова захлопал в ладоши. — Не только красивая, но и умная! Останешься — будешь флорентийкой! Будешь членом нашей семьи!

Я посмотрела в окно на снующих туда-сюда людей, мотоциклы на углу. Посреди этой суеты женщина, похожая на Джину Лоллобриджиду в молодости, остановилась рядом с мопедом и заглянула в его зеркальце, проверяя, не размазалась ли помада. Затем разгладила пальцем брови. Потом посмотрела в мою сторону, заметила, что я наблюдаю за ней, подмигнула и зашагала дальше. Я улыбнулась ей в ответ. Может, я и вправду останусь и стану частью этого забавного, раскрепощенного и элегантного семейства флорентийцев?