— Макс Бартийе больше не приглашает меня в гости, мам… Почему, как ты думаешь?
— Не знаю, детка, — рассеянно отвечала Жозефина. — У всех свои заботы…
— Мам, если я собираюсь быть стилистом, — заявляла Гортензия, — мне надо уже сейчас хорошо одеваться. Я не могу носить все подряд.
— Все, спать, девочки! — объявляла Жозефина, спеша вернуться к работе. — Завтра вставать в семь утра.
— Думаешь, родители Макса разведутся? — спрашивала Зоэ.
— Не знаю, родная моя, спи.
— А можешь дать мне немножко денег на одну маечку «Дизель», скажи, мам? — упрашивала Гортензия.
— Спать! Ни слова больше!
— Споконночи, ма…
Она вновь садилась за перевод. Что бы сделала Одри Хепберн в ее ситуации? Работала бы, старалась бы сохранять достоинство и думать лишь о благополучии детей. СОХРАНЯТЬ ДОСТОИНСТВО И ДУМАТЬ О БЛАГОПОЛУЧИИ ДЕТЕЙ. Вот как ей следует жить дальше: стать достойной, любящей и худой, как палка. С того вечера Жозефина села на картофельную диету.
Холодной, дождливой ноябрьской ночью Филипп и Ирис Дюпен возвращались из гостей домой. Они были у одного сослуживца Филиппа. Большой званый ужин на двадцать персон, метрдотель, следивший за переменой блюд, в дорогих вазах — изысканные букеты, в камине потрескивают поленья, отсветы пламени на стенах и лицах и, конечно, беседы, до того светские, что Ирис могла бы их все пересказать заранее. «Богатство, роскошь и… скука», — подытожила она, откинувшись на подушках шикарного лимузина. Филипп молча вел машину. За весь вечер ей ни разу не удалось встретиться с ним взглядом.
Ирис смотрела в окно на ночной Париж: как все-таки красивы эти здания, памятники, мосты… В Нью-Йорке она скучала по Парижу, по этим улочкам, по светлому камню зданий, по тенистым аллеям, по террасам кафе, по мирному течению Сены. Ей и фотографии были не нужны, стоило только прикрыть глаза, и родной город вставал перед нею, как живой.
Пожалуй, именно это ей и нравилось больше всего в светских раутах: возвращаться домой на машине. Сняв туфли, вытягивать длинные ноги, опираться затылком на подголовник и в полудреме любоваться дрожащими огнями города.
Ирис смертельно скучала на этом приеме, она сидела между молодым начинающим адвокатом-энтузиастом и маститым нотариусом, который постоянно говорил о повышении цен на недвижимость. Скука приводила ее в ярость. Хотелось встать и опрокинуть стол. Вместо этого она мысленно раздвоилась и наблюдала, как «та, другая» мадам Дюпен успешно исполняет роль «жены такого-то». Она со стороны слышала свой смех, смех счастливой женщины, и с трудом скрывала бешенство.
В первые годы брака она еще пыталась поддерживать разговор, интересовалась деловой жизнью — биржей, прибылями, дивидендами, слиянием компаний, экономическими стратегиями, способами сокрушить конкурента или завоевать союзника. Но она происходила из другого круга и получила другое образование: в Колумбийском университете спорили о книгах, сценариях, фильмах, поэтому здесь ей досталась роль неловкой и несмелой дебютантки. Потом постепенно поняла, что все равно она вне игры. Ее приглашают лишь за красоту, обаяние — и за то, что она жена Филиппа. Они приходили вдвоем. И стоило соседу по столу спросить ее: «Чем вы занимаетесь, мадам?», а ей — ответить «Да так… ничем особенным, я посвятила себя ребенку…», как он отворачивался и заговаривал с кем-нибудь еще. Поначалу это ее задевало, но потом прошло, привыкла. Иногда мужчины слегка ухаживали за ней, но как только разворачивалась оживленная дискуссия, про нее забывали.
А вот сегодня все было иначе…
Когда ее сосед, обаятельный издатель, известный своими успехами в делах и у женщин, иронически поддел ее: «Ну что, моя милая Ирис, ты все Пенелопой, все при доме? На тебя уже скоро чадру наденут!», она, вдруг оскорбившись, выдала, сама того не желая:
— Не поверишь, я начала писать.
Едва она это произнесла, в глазах издателя зажегся интерес.
— Роман пишешь? И какой?
— Исторический. — Ей сразу пришла на ум Жозефина с ее трудами по средневековью. Сестра словно вклинилась между ней и этим человеком.
— Ах! Как интересно! Французы просто без ума от истории и исторических романов… Ты уже начала?
— Да, — с апломбом заявила она, призвав на помощь сестру и ее науку. — Действие разворачивается в XII веке. Во времена Элеоноры Аквитанской. Об этой эпохе часто судят неверно. А между тем это поворотный момент в истории Франции… та эпоха странным образом напоминает нашу: денежные отношения заменяют натуральный обмен и начинают доминировать в жизни людей, деревни пустеют, развиваются города, Франция подвергается влиянию других стран, в Европе распространяется торговля, молодежь, не находя себе места в обществе, бунтует и неистовствует. Всем заправляет Церковь, это одновременно политическая, экономическая и законодательная сила. Духовенство обладает властью, какой в наше время может похвастаться разве что аятолла, и среди них немало фанатиков, которые всюду суют свой нос. Кроме того, это эпоха великих свершений: строятся соборы, университеты, больницы, написаны первые любовные романы, проходят первые философские диспуты…
Ирис импровизировала. Все аргументы Жозефины алмазными потоками лились из ее уст, а пораженный издатель, почуяв жилу, не сводил с нее глаз.
— Слушай, это потрясающе! Надо бы нам встретиться, пообедать, а?
О, как прекрасно снова жить, действовать, быть не просто «женой такого-то» и матерью семейства… У нее будто крылья выросли.
— Я зайду к тебе. Как только будет что показать.
— Только никому не показывай до меня, обещаешь?
— Обещаю.
— Я на тебя рассчитываю. Заключим с тобой отличный договор, с Филиппом шутки плохи.
Он дал ей свой прямой номер телефона и, уходя, напомнил об обещании.
Филипп высадил ее перед домом и поехал ставить машину.
Она заперлась в комнате, разделась, лихорадочно размышляя о своей выходке. Какая дерзость! И что ей теперь делать? Потом успокоилась: он забудет, а если нет, я ему скажу, что только начала книгу и мне нужно время…
Бронзовые часы на камине пробили полночь. Ирис вздохнула: как приятно! Как чудесно вновь играть роль! Стать другой. Придумать себе жизнь. Она словно переместилась в прошлое, во времена своей учебы в университете. Когда они изучали основы режиссуры, актерское мастерство, диалоги, операторскую работу. Она показывала начинающим актерам, как воплощать персонажей. Изображала мужчину, потом женщину, сначала невинную жертву, потом коварную злодейку. Жизнь всегда была тесной для ее многогранной натуры. Габор поддерживал ее в работе. Вместе они сочиняли сценарии. Они были командой…
Габор… Ее мысли все время возвращались к нему.
Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.
Впервые за долгое время она ожила. Может, и не совсем честно, но с другой стороны, обман-то пустяковый.
Сидя в изножье кровати в кремовом кружевном белье, Ирис расчесывала щеткой свои длинные черные волосы. Это был обязательный ритуал. Героини всех романов, прочитанных ею в детстве, непременно причесывались, утром и вечером.
Она водила щеткой по волосам и думала о прошедшем дне — долгом, тоскливом, тусклом. Еще один день, когда она ровным счетом ничего не делала. В последнее время она все чаще сидела дома, давно утратив вкус к развлечениям, к пустому порханию по жизни. Днем она обедала в одиночестве и слушала болтовню Бабетты, прислуги, помогавшей по утрам Кармен. Она изучала Бабетту, словно амебу под микроскопом в лаборатории. Жизнь Бабетты напоминала роман: брошенный ребенок, жертва изнасилования, воспитывалась в приемных семьях, отличалась строптивостью, хулиганила, в семнадцать выскочила замуж, в восемнадцать родила, вечно откуда-то сбегала и что-то вытворяла, но никогда не бросала свою дочь Мэрилин, везде таскала ее с собой, изливая на нее всю любовь, которой сама когда-то недополучила. В тридцать пять лет она решила «завязать», вести приличный образ жизни, честно работать, чтобы оплачивать обучение дочери (та как раз заканчивала школу). Бабетта устроилась домработницей, поскольку ничего другого делать не умела. Она стала образцовой домработницей, лучшей из домработниц. С богатых драла по двадцать евро в час. Ирис, заинтригованная этой маленькой блондинкой с нахальными голубыми глазами, наняла ее и с тех пор наслаждалась ее рассказами! Две женщины, такие разные во всем, частенько вели на кухне весьма любопытные разговоры.
Этим утром Бабетта слишком жадно впилась в яблоко, и в мякоти застрял передний зуб. Она вынула его под испуганным взглядом Ирис, промыла под краном, достала из сумки тюбик клея и приклеила обратно.
— И часто у тебя так?
— Что? А, зуб-то… Да бывает.
— Почему ты не идешь к дантисту? Ты ведь рискуешь его потерять.
— Вы знаете, почем эти дантисты берут? Сразу видно, у вас-то денежки водятся…
Бабетта жила с неким Жераром, продавцом в магазине электротоваров. Она снабжала дом всевозможными лампочками, розетками, тостерами, электрочайниками, фритюрницами, холодильными шкафами, посудомоечными машинами и прочими штуками по невероятно низкой цене: сорок процентов скидки. Кармен была весьма довольна. Любовь Жерара и Бабетты представляла собой сериал, за развитием которого Ирис жадно следила. Они постоянно ссорились, расставались, мирились, изменяли и… любили друг друга! «Вот про жизнь Бабетты и надо мне написать!» — подумала Ирис, замерев со щеткой в руке.