Пока Ирис обедала в кухне, Бабетта чистила плиту. Она то исчезала в духовке, то выныривала назад, как поплавок.
— Вот почему ты всегда веселая? — спросила Ирис.
— Да не знаю, во мне ничего особенного нет. Нас таких даже чересчур много.
— Но ты столько пережила!
— Не больше других.
— Ну все-таки…
— Это вам так кажется, просто с вами никогда ничего не случалось.
— Неужели у тебя нет ни забот, ни тревог?
— Да на что они мне?
— Ты счастлива?
Бабетта высунула голову из духовки и уставилась на Ирис так, словно та спросила ее, есть ли Бог.
— Ну и вопросики у вас! Сегодня идем пить портвейн к друзьям, я довольна, а завтра будет новый день, кто его знает.
— Как у тебя так получается? — завистливо вздохнула Ирис.
— Вы что, несчастны?
Ирис не ответила.
— Надо же! Будь я на вашем месте, я бы прыгала от радости. Больше никакой экономии, еды полно, отличная квартира, отличный муж, отличный сынок. Я бы вообще ни о чем не думала!
Ирис бледно улыбнулась.
— В жизни все не так просто, Бабетта.
— Может, и не просто. Вам видней.
Ее голова опять скрылась в духовке. Ирис слышала, как она там ворчит, дескать, эти самоочищающиеся духовки ни хрена не самоочищаются, потом что-то насчет вонючего масла… Она еще побурчала и, наконец вынырнув, заключила:
— Может, нельзя иметь все сразу. У меня жизнь клевая, но я бедна, а вы вот маетесь, зато вы богаты.
Выйдя из кухни и оставив Бабетту ковыряться в духовке, Ирис почувствовала себя ужасно одинокой.
Вот бы позвонить Беранжер… Она уже давно с ней не виделась и чувствовала себя так, словно утратила частицу самой себя. Конечно, не лучшую часть, но надо признать, Беранжер ей не хватало. Не хватало ее дурацкой болтовни и грязных сплетен.
«Я смотрю на нее свысока, я повторяю, что у меня нет с этой женщиной ничего общего, но мне до дрожи охота с ней потрепаться. Словно сидит во мне какая-то фурия, это ведь извращение: я страстно желаю того, что ненавижу больше всего на свете. И я не в силах сопротивляться. Полгода мы не общались, — подсчитала Ирис, — полгода я вообще не знаю, что творится в Париже, кто с кем спит, кто разорился, кто чуть не повесился».
Всю вторую половину дня она провела у себя в кабинете. Перечитала рассказ Генри Джеймса. Наткнулась на фразу, которую переписала в блокнот: «Что особенно характерно для большинства мужчин? Их способность проводить бездну времени с заурядными женщинами. И они, наверное, даже скучают при этом, но охотно мирятся со скукой, не срываются с поводка, и, значит, не так уж и скучают» [Генри Джеймс, «Зверь в чаще», перевод Н. Дарузес.].
— А я — скучная женщина? — прошептала Ирис большому зеркалу в дверце шкафа.
Зеркало не ответило. Ирис спросила еще тише:
— А Филипп сорвется с поводка?
Зеркало ответить не успело: зазвонил телефон. В трубке раздался возбужденный голос Жозефины.
— Ирис… Можно поговорить с тобой? Ты одна? Я знаю, что уже поздно, но мне обязательно нужно с тобой поговорить.
Ирис уверила, что сестра ее не разбудила и не отвлекла.
— Антуан прислал девочкам письмо. Он в Кении. Разводит крокодилов.
— Крокодилов? С ума сошел!
— Вот и я так думаю.
— Я не знала, что крокодилов вообще разводят.
— Он работает на китайцев и…
Тут Жозефина предложила просто прочесть ей письмо. Ирис выслушала его, не разу не прервав.
— И что ты об этом думаешь?
— Если честно, Жози, думаю, он окончательно потерял голову.
— Но это не все.
— Он влюбился в одноногую китаянку в шортах?
— Нет, не угадала!
Жозефина рассмеялась. Ирис порадовалась за нее. Хорошо, что она смеется над этим новым эпизодом супружеской жизни.
— Он написал листочек специально для меня… и ты не поверишь…
— Ну что? Давай, Жози, говори!
— Ну так вот, я положила его в карман фартука, ну ты знаешь, такой большой белый фартук, я его надеваю, когда готовлю… И только перед сном вспомнила, что он там так и лежит… Я про него забыла… Ну разве не здорово?!
— Объясни, Жозефина, до меня иногда не доходит, что ты имеешь в виду.
— Да пойми же, я забыла прочесть письмо Антуана! Я не помчалась сразу его читать. Выходит, я потихоньку выздоравливаю, правда?
— Да, действительно. А что было в этом письме?
Ирис услышала шелест разворачиваемого листка, и звонким голосом сестра зачитала:
— «Жозефина… Я знаю, я трус, я сбежал, тебя не предупредив, но звонить не решился, потому что боялся тебя обидеть. Мне было так плохо! Здесь я хочу начать жизнь с нуля. Надеюсь, получится. Я заработаю много денег и смогу сторицей вознаградить тебя за то, что ты делаешь для детей. Дело выгорит, я заработаю большие деньги. А во Франции я чувствовал себя раздавленным. Не спрашивай, почему. Жозефина, ты добрая, милая, умная и благородная женщина. Ты была мне прекрасной женой. Я этого никогда не забуду. Я плохо вел себя с тобой и хочу наверстать упущенное. Облегчить тебе жизнь. Я буду вам регулярно писать. Тут в конце письма — мой номер телефона, звони, если что. Целую тебя и помню о нашем былом счастье. Антуан». А еще два постскриптума. Первый: «Здесь меня зовут Тонио… Это если ты позвонишь и попадешь на боя» и второй: «Странно, здесь очень жарко, а я совсем не потею». Вот… Что ты об этом думаешь?
Первое, что пришло в голову Ирис: «Как же он жалок! И сколько пафоса!» — но, сомневаясь в готовности Жозефины к таким словам, не зная, насколько она на самом деле освободилась, ответила дипломатично:
— Важнее, что ты об этом думаешь.
— Раньше ты жестче к нему относилась.
— Раньше он был членом семьи. Можно было его третировать…
— А-а, так вот зачем тебе семья!
— Ты тоже не очень-то церемонилась с матерью полгода назад. Нагрубила ей так, что она больше и слышать о тебе не хочет.
— И ты не можешь себе представить, насколько лучше я с тех пор себя чувствую.
Ирис задумалась на мгновение, потом спросила:
— Когда Гортензия дочитала письмо, ты как себя чувствовала?
— Честно говоря, не очень… Но все же я не помчалась читать письмо, адресованное мне, это же хороший знак? Наваждение прошло.
Жозефина помолчала, потом добавила:
— Хотя у меня сейчас столько работы, что времени на размышления просто не остается.
— Ты справляешься? Может, деньги нужны?
— Нет-нет, пока все нормально. Берусь за все подряд, за любую работу, — и, резко меняя тему, спросила: — А как Александр? Как у него с диктантами, есть прогресс?
Бедный Александр все лето вынужден был писать длинные диктанты, пока его кузины развлекались на пляже и ходили на рыбалку.
— Не знаю, не спрашивала… Он стал таким скрытным, таким молчаливым… Странно, но я как-то робею перед ним. Не умею разговаривать с мальчиками. Если, конечно, не надо их соблазнять! Иногда я жалею, что у меня не девочки. С ними, наверное, легче.
Ирис внезапно растерялась. Материнская любовь казалось ей вершиной, которую невозможно покорить. Невероятно, подумала она, я не работаю, и по дому почти ничего не делаю, только выбираю цветы да свечи, у меня один ребенок, а я и им-то почти не занимаюсь. Все, что Александр запомнит обо мне, это шуршание пакетов, которые я ставлю у входа, да шелест моего платья, когда я захожу поцеловать его вечером, прежде чем уйти! Ребенок, получающий воспитание на слух…
— Все, дорогая, прощаюсь, муж идет. Целую тебя и не забывай: Крюк хотел схрумкать Крика и Крока, а Крик и Крок схрумкали страшного Крюка!
Ирис положила трубку и подняла глаза на Филиппа, который стоял на пороге комнаты. «Вот и его я тоже не понимаю, — вздохнула она про себя, продолжив расчесывание своих волос. — Мне кажется, будто он шпионит за мной, крадется по пятам, ощупывает спину взглядом… Уж не нанял ли он кого, чтобы за мной следить? Может, он хочет меня подловить, чтобы подать на развод?» Молчание раз и навсегда воцарилось между ними, как очевидная необходимость, как Иерихонская стена, которую не обрушит звук трубы, потому что они не кричали, не били посуду, не хлопали дверями — даже голос не повышали. Счастливы те семьи, в которых бывают скандалы, думала Ирис. После славной ссоры становится легче. Оба выкладываются по полной и, обессиленные, падают в объятия друг друга. Наступает передышка, оба сложили оружие, поцелуи стирают обиды, смягчают упреки, объявляется временное перемирие. А у них с Филиппом — только тишина, холод, убийственная ирония, и с каждым днем пропасть между ними все глубже, расставание все неизбежнее. Ирис не хотела даже думать об этом. Она утешала себя тем, что они не одни такие, что многие пары вот так затворяются в вежливом безразличии. И никто не разводится при этом. Это всего лишь очередной этап отношений, пусть и неприятный, и может тянуться довольно долго, зато в итоге он может незаметно перейти в мирную совместную старость.
Филипп сел на кровать, разулся. Сначала снял правый ботинок, потом левый. Потом правый носок, потом левый. Каждый его жест сопровождался звуком: тук, тук, шурр, шурр.
— У тебя завтра трудный день?
— Встреча с клиентом, деловой обед, рутина, в общем.
— Надо тебе работать поменьше… Кладбища переполнены незаменимыми…
— Может, ты и права. Но я не представляю, как изменить свою жизнь.