— Папа дома? У меня семнадцать баллов за сочинение. Да еще у этой дуры мадам Руффон.
— Гортензия, прошу тебя, повежливее! Это все-таки твоя учительница французского.
— Ага, настоящая свинья!
Юная девица не бросилась целовать маму и не устремилась в кухню за кусочком хлеба. Она не швырнула вещи на пол, а положила портфель и повесила пальто с изяществом юной графини на первом балу.
— Ты не хочешь поцеловать маму? — спросила Жозефина и расстроилась, услышав в своем голосе умоляющие нотки.
Гортензия подставила ей свою нежную щечку, тряхнув тяжелой копной темно-каштановых волос — душно.
— Там такая жара! Тропическая, как сказал бы папа.
— Солнышко, хоть раз в жизни поцелуй меня сама, — позабыв про гордость, взмолилась Жозефина.
— Мам, ты знаешь, я не люблю, когда ты ко мне так липнешь.
Она коснулась губами материнской щеки и тут же спросила:
— А что у нас на обед?
Дочь подошла к плите и заглянула под крышку кастрюли. В четырнадцать лет она уже и выглядела, и держалась, как маленькая женщина. Одевалась довольно просто, но, подвернув рукава рубашки, застегнув воротничок, приколов брошь и затянув на талии широкий пояс, даже школьную форму легко превращала в наряд с картинки модного журнала. Ее отливающие медью волосы подчеркивали белизну кожи, большие зеленые глаза всегда смотрели чуть удивленно и презрительно, вынуждая всех соблюдать дистанцию. Именно это слово — дистанция — подходило Гортензии как нельзя лучше. «И откуда в ней столько надменности? — всякий раз спрашивала себя Жозефина, глядя на дочь. — Уж точно не от меня. Я рядом с ней такая простофиля!»
«Она будто отгородилась колючей проволокой!» — подумала Жозефина, целуя дочь, и тут же осудила себя за такие мысли, поцеловала Гортензию еще раз, а та, упрямый подросток, раздраженно высвободилась.
— Жареная картошка и яичница…
Гортензия сморщила нос:
— Не особенно диетическая пища. Ты не поджарила отбивные?
— Нет, я… Детка, я не ходила в магазин…
— Понимаю. У нас мало денег, а мясо дорого стоит.
— Видишь ли…
Жозефина не успела закончить фразу: в кухню влетела младшая и бросилась ее обнимать.
— Мамочка! Мамочка моя родная! Я встретила на лестнице Макса Бартийе, и он позвал меня к себе смотреть «Питера Пэна»! У него есть DVD! Ему отец подарил! Можно я пойду? У меня нет на завтра заданий. Пожалуйста, мамочка, пожалуйста!
Зоэ снизу вверх умоляюще смотрела на мать, в ее глазах было столько любви и доверия, что Жозефина не смогла устоять и прижала ее к себе:
— Ну конечно, конечно, радость моя, малышка моя, красавица…
— Макс Бартийе? — присвистнула Гортензия. — Ты отпускаешь ее к нему домой? Да он мой ровесник, а учится в классе Зоэ! Он все время остается на второй год! В лучшем случае станет мясником или сантехником!
— В профессиях сантехника и мясника нет ничего постыдного. Может, учеба ему не дается…
— Не желаю, чтоб он вокруг нас отирался! Вдруг это узнают в школе! У него кошмарная репутация: носит широкие штаны с клепаными ремнями и длинные волосы еще отпустил!
— Ага, трусиха, трусиха! — завопила Зоэ. — И вообще, он меня пригласил, а не тебя! Я пойду, ну пожалуйста, мамочка, скажи, что можно! Ну и пускай сантехник, мне плевать! Зато красивый! А что у нас на обед? Я умираю с голоду.
— Жареная картошка и яичница.
— Класс! Мам, а можно я желтки проткну? Можно, я их вилкой раздавлю и сверху кетчупом полью?
Гортензия пожала плечами, не одобряя энтузиазма сестренки. Десятилетняя Зоэ была еще совершеннейшим ребенком: круглые щеки, пухленькие ручки, веснушки на носу, ямочки на щеках. Она была кругленькой, как шарик, обожала звонко всех целовать, со стремительностью регбиста налетала на счастливого адресата своих ласк, а потом тесно прижималась к нему и мурлыкала кошечкой, накручивая на палец прядь светло-каштановых волос.
— Макс Бартийе тебя пригласил, потому что хочет добраться до меня, — заявила Гортензия, надкусывая белоснежными зубками ломтик картофеля.
— Ах ты врушка! Тоже мне, пуп земли! Он меня пригласил, меня, и только меня! Что, съела? Он даже не заметил тебя на лестнице! Вообще не посмотрел.
— От наивности до глупости один шаг, — ответила Гортензия, меряя сестру взглядом.
— Это что значит, мама, скажи!
— Это значит, что вы сейчас прекратите болтать и спокойно поедите!
— А ты почему не ешь? — спросила Гортензия.
— Я не голодна, — ответила Жозефина, садясь с девочками за стол.
— Макс Бартийе может даже не мечтать, — сказала Гортензия. — Ему ничего не светит. Мне нужен человек красивый, сильный, сексуальный, как Марлон Брандо…
— Кто такой Марлон Брандо, мам?
— Это знаменитый американский актер, малышка.
— Марлон Брандо! Он прекрасен, как же он прекрасен! Он играл в фильме «Трамвай «Желание», меня папа водил на этот фильм. Папа говорит, что это великое кино!
— Супер! Какую ты вкусную картошечку приготовила, мамочка!
— А правда, что это папы нет? Он пошел на собеседование? — забеспокоилась Гортензия, вытирая губы салфеткой.
Момент, которого боялась Жозефина, наступил. Она встретила вопрошающий взгляд старшей дочери, перевела глаза на склоненную головку Зоэ, которая увлеченно обмакивала картошку в яичный желток, политый кетчупом. Придется объяснять. Откладывать или врать бесполезно. Они все равно узнают правду. Может, поговорить с каждой наедине? Гортензия так привязана к отцу, она его считает таким «шикарным», таким «классным», а он готов достать луну с неба, чтобы ей угодить. Он запрещал говорить при детях о финансовых проблемах и неуверенности в завтрашнем дне. И в первую очередь беспокоился не о Зоэ, а о своей старшей дочери. Их безоглядная любовь — все, что у него осталось от прежней роскоши. Гортензия помогала папе разбирать чемоданы, когда он возвращался из путешествия, нежно гладила дорогую ткань костюмов, восхищалась качеством рубашек, расправляла галстуки и аккуратно вешала их в шкаф. Ты такой красивый, папочка! Ты такой красивый! Он наслаждался ее обожанием и комплиментами, радостно обнимал ее и дарил маленькие подарки по секрету от всех. Они часто шушукались, как заговорщики. В их тайном сообществе Жозефина чувствовала себя лишней. Их семья делилась на две касты: сеньоры — Антуан с Гортензией и вассалы — она и Зоэ.
Отступать было некуда. Взгляд Гортензии стал холодным, тяжелым. Она ждала ответа на свой вопрос.
— Он ушел…
— А когда вернется?
— Он не вернется… Во всяком случае, вернется не сюда.
Зоэ подняла голову, и Жозефина прочла в ее глазах, что она пытается понять мамины слова, но у нее не получается.
— Он что… насовсем ушел? — спросила Зоэ, от изумления разинув рот.
— Боюсь, что да.
— И он больше не будет моим папой?
— Конечно, будет! Но просто не будет жить здесь, с нами.
Жозефина так боялась, так боялась. Она могла точно указать в организме место, в котором сидел страх, измерить толщину и диаметр кольца, которое сдавило ей грудь и мешало дышать. Ей так хотелось спрятаться в объятиях дочек. Слиться с ними воедино и произнести магическую фразу — вроде той, про Крока и Крика. Она бы все отдала, чтобы отмотать назад пленку своей жизни, вновь услышать мелодию счастья: вот у них первый ребенок, вот второй, вот они впервые едут на каникулы вчетвером, впервые ссорятся, впервые мирятся, впервые молчат, поначалу молчат с вызовом, потом просто потому, что нечего сказать, а лгать не хочется; ей хотелось понять, когда сломалась пружина, когда милый мальчик, за которого она выходила замуж, превратился в Тонио Кортеса, усталого, раздражительного, безработного мужа; остановить время и вернуться назад, назад…
Зоэ заплакала. Ее лицо напряглось, сморщилось, покраснело, и слезы хлынули ручьем. Жозефина склонилась над ней, обняла. Спрятала лицо в мягкие кудри девочки. Главное самой не заплакать. Ей нужно быть сильной и уверенной. Ей нужно показать им обеим, что она не боится и может их защитить. Начала говорить, и голос не дрогнул. Она повторила им все то, что в книгах по психологии рекомендуется говорить детям при разводе. Папа любит маму, мама любит папу, папа и мама любят Гортензию и Зоэ, но у папы и мамы больше не получается жить вместе, и поэтому папа с мамой разводятся. Но папа все равно будет любить Гортензию и Зоэ и всегда будет с ними, всегда. Ей показалось, что она рассказывает о каких-то незнакомых людях.
— Думаю, он далеко не уйдет, — объявила Гортензия сдавленным голоском, — не мог же он так низко пасть! Сам, наверное, растерян, не знает, что делать!
Она вздохнула, отложила вилку с недоеденным ломтиком картошки, и, повернувшись к матери, добавила:
— Бедная моя мамочка, что же ты будешь делать?
Жозефина вдруг почувствовала себя жалкой, но, с другой стороны, ощутила некоторое облегчение: все-таки старшая дочь сочувствует ей, понимает. Хорошо бы Гортензия сказала что-нибудь еще, утешила ее, но она тут же себя одернула — это девочек надо утешать. И протянула ей руку через стол.
— Бедная мама, бедная мама! — вздохнула Гортензия, погладив ее руку.
— Вы поругались? — спросила Зоэ, с испугом взглянув на мать.