Она говорила тусклым, усталым голосом. И Беранжер пошла в атаку, сладко защебетав:
— Ну не всем же повезло отхватить такого красивого, умного и богатого мужа, как у тебя! Кабы Жак был похож на Филиппа, мне бы и в голову не пришло бегать на сторону. Я была бы верной, прекрасной, доброй… И безмятежной!
— Безмятежность убивает желание, тебе ли не знать. Эти две вещи несовместимы. Можно быть безмятежной с мужем и страстной с любовником…
— Неужели… у тебя есть любовник?
Беранжер так удивили слова Ирис, что она не удержалась от прямого, бестактного вопроса. Ирис с удивлением взглянула на нее. Обычно Беранжер более обходительна. Она с оскорбленным видом отодвинулась от стола и не раздумывая ответила:
— А почему бы и нет?
Беранжер мгновенно выпрямилась и уставилась на Ирис: ее глаза сузились в щелочки, горящие от любопытства. Она приоткрыла рот, предвкушая восхитительную сплетню. Ирис заметила, что рот у нее немного кривой — левый уголок как будто бы выше правого. Женщина всегда безжалостна к внешности другой, даже если это ее подруга. Ничто не ускользнет от ее внимания, она зорко высматривает следы увядания, старения, усталости. Ирис была уверена, что как раз на этом-то и держится женская дружба: вот интересно, сколько ей лет? моложе она или старше? на сколько? Все эти быстрые, беглые подсчеты — между делом, за столом, за разговором — утешительные или нет, но именно они и связывают женщин между собой, делают их сообщницами, лежат в основе женской солидарности.
— Ты сделала коррекцию губ?
— Нет… Ну не томи… скажи…
Беранжер не могла больше ждать, она умоляла, разве что ногами не топала, вся ее поза говорила: «Я же твоя лучшая подруга, ты должна все мне рассказать в первую очередь». Это любопытство вызвало у Ирис легкое отвращение, и она попыталась его рассеять, подумав о чем-нибудь другом. Она снова посмотрела на вздернутую губу.
— А почему же у тебя рот неровный?
Она провела пальцем по верхней губе Беранжер и нащупала легкое вздутие. Беранжер раздраженно встряхнула головой, высвобождаясь.
— Нет, правда, очень странно, левый уголок выше. Может, тебя от любопытства перекосило? Видно, совсем ты помираешь со скуки, если любой слушок готова так смаковать.
— Хватит, до чего же ты злая!
— С тобой-то мне точно не сравниться.
Беранжер откинулась на спинку кресла и с независимым видом уставилась на дверь. Сколько народу в этом ресторане, но хоть бы одно знакомое лицо! Если бы она знала по имени обладателя вон той стрижки или вон того длинного носа, это ее как-то успокоило бы, обнадежило, но сегодня — ни одной известной фамилии, совершенно нечего положить в копилочку свежих новостей! «Либо я отстала от жизни, либо вышел из моды ресторан», — размышляла она, вцепившись в подлокотники кресла с жесткой, неудобной спинкой.
— Я отлично понимаю, что тебе нужно… общение. Ты так давно замужем… Ежедневная чистка зубов бок о бок в ванной убивает любое желание…
— Ну, знаешь, нам и без чистки зубов есть чем заняться…
— Не может быть… После стольких лет брака?
«И после того, что я недавно узнала!» — добавила она про себя. И чуть помолчав, глухим, хрипловатым голосом — Ирис даже удивилась — произнесла:
— Ты слышала, что болтают про твоего мужа?
— Ничему не верю.
— Я, кстати, тоже. Ужас просто!
Беранжер тряхнула головой, словно не решаясь повторить. Тряхнула головой, растягивая время, чтобы подруга помучилась. Тряхнула головой, потому что ей сладостно было источать яд именно так, не спеша, по капле. Ирис сидела неподвижно. Ее длинные пальцы с красными ногтями перебирали каемку белой скатерти, и только это с некоторой натяжкой можно было принять за признак нетерпения. Беранжер хотелось, чтобы Ирис ее торопила, подстегивала, но, к сожалению, это было не в ее стиле. Наоборот, Ирис всегда отличалась ледяным спокойствием, едва ли не полным безразличием, будто считала себя неуязвимой.
— Говорят… Тебе рассказать?
— Если это развлечет тебя, пожалуй.
В глазах Беранжер искрилась едва сдерживаемая радость. Тут, видимо, что-то серьезное, подумала Ирис, она бы не стала так возбуждаться из-за незначительной сплетни. Подруга называется… В чью кровать она сейчас отправит Филиппа? Разумеется, женщины вешались на него: симпатичный, стильный, состоятельный. Три «С», по классификации Беранжер. И к тому же скучный, добавила про себя Ирис, поигрывая ножом. Но об этом никто не знает, кроме его жены. Лишь она разделяет суровые будни с этим идеальным мужем. До чего же странная штука, эта дружба: ни пощады, ни снисхождения, лишь бы найти больное место и вогнать туда смертоносный шип.
Они знакомы давно. Такая вот недобрая близость двух женщин, когда видишь в подруге каждый изъян, и все же не в силах без нее обходиться. В их дружбе причудливо переплетались раздражение и нежность, они пристально следили друг за другом, готовые больно укусить или же залечить рану. В зависимости от настроения. И от масштабов опасности. Потому что, думала Ирис, если со мной произойдет что-то действительно ужасное, Беранжер первая мне поможет. Пока у обеих остры когти и крепки зубы, они были соперницами, и только несчастье могло их сплотить.
— Так тебе рассказать?
— Я уже приготовилась к худшему, — насмешливо произнесла Ирис.
— Ох, на самом деле это такая чушь…
— Ну говори уж, а то я забуду, о чем речь, и будет уже неинтересно.
Чем больше Беранжер тянула время, тем больше Ирис нервничала: раз она так мнется и крутит, видно, информация того стоит. Иначе Беранжер мигом выложила бы ее, заливаясь хохотом, вот придумают же! Отчего она медлит?
— Говорят, у Филиппа связь, серьезная и… специфическая. Мне Агнесс сказала сегодня утром.
— Та стервоза? Ты с ней до сих пор общаешься?
— Она позванивает мне иногда.
Они созванивались каждое утро.
— Ну эта может черт-те чего наговорить.
— Зато она всегда все знает, уж в этом ей не откажешь.
— И могу я поинтересоваться, кого себе подыскал мой муж?
— Тут все не так просто…
— И очень серьезно, как я понимаю?
Беранжер сморщилась и стала похожа на обиженного пекинеса.
— Серьезней некуда… — Она скорбно потупила взор.
— И потому ты так любезно решила меня предупредить…
— Ты бы в любом случае узнала, и по-моему, лучше быть к этому готовой.
Ирис скрестила руки на груди: она ждала.
— Принесите счет, — сказала она официанту, пробегавшему мимо их столика.
С королевским великодушием она решила заплатить за двоих. Ей всегда импонировала ледяная элегантность Андре Шенье, который поднимался на эшафот, на ходу дочитывая книгу.
Оплатив счет, Ирис застыла в ожидании.
Беранжер смутилась. Теперь ей хотелось взять свои слова обратно. Она злилась на себя, что так распустила язык. Радость окажется быстротечной, зато неприятные последствия, как она подозревала, долго придется исправлять. Но удержаться она не могла: ей надо было выплеснуть свой яд. Ей нравилось делать людям больно. Иногда она пыталась бороться с этой привычкой, старалась не злословить, не сплетничать. Прикусывала язык, как задерживают дыхание ныряльщики, и время такой борьбы можно было засекать по секундомеру. Надолго ее не хватало.
— Ох, Ирис, мне так неприятно… Я не должна была… Я корю себя за это…
— Тебе не кажется, что несколько поздно себя корить? — ледяным тоном ответила Ирис, взглянув на часы. — Мне жаль, но если ты и дальше будешь ходить вокруг да около, мне придется уйти, дел полно.
— Ну ладно. Говорят, что он всюду ходит с этим… этим…
Беранжер в отчаянии уставилась на подругу.
— Этим…
— Беранжер, кончай мямлить! Этим кем?
— Молодым адвокатом из его конторы, — выпалила наконец Беранжер.
Помолчав мгновение, Ирис смерила подругу взглядом.
— Оригинально, — сказала она, стараясь говорить спокойно и ровно. — Не ожидала. Спасибо, что открыла мне глаза.
Она встала, взяла сумку, натянула элегантные розовые перчатки в сеточку, медленно поправляя каждый палец, словно эти размеренные движения приводили в порядок ее мысли, потом, вспомнив, чей это был подарок, сняла их и положила на стол перед Беранжер.
И вышла.
Она сохранила присутствие духа, сразу нашла машину и ключи в сумке, но, сев за руль, какое-то время не трогалась с места. Она держалась прямо, как учила мать, и твердо, как того требовала ее неискоренимая гордыня, только застыла, оглушенная болью, которую пока не ощущала, но обреченно ждала. Ирис не страдала, а растерялась, словно рассыпалась на кусочки, будто внутри нее взорвалась бомба. Десять минут сидела неподвижно. Ни о чем не думая. Ничего не воспринимая. Просто пытаясь понять, что же творится у нее в голове и в сердце. Через десять минут она с удивлением ощутила, что в носу защипало, губы задрожали, и в уголках бездонных синих глаз засверкали огромные прозрачные слезинки. Она стерла их, высморкалась и нажала на газ.
Марсель Гробз протянул руку, чтобы привлечь к себе лежавшую рядом любовницу, но она отпихнула его задом и гордо отвернулась.
— Ну, мусечка, не злись. Ты знаешь, я этого не выношу.
— Я с тобой разговариваю о суперважном деле, а ты не слушаешь.