— Иностранные письмена — они вроде слова, а вроде как и нет. Я думаю, они в этом смысле больше похожи на текстиль или инфографику.

— Потому что из них стерта вся значимая информация… То есть, строго говоря, не стерта, просто мы ее не считываем. Если кто-нибудь сыграет в «Скрэббл» на иностранном языке, мы, взглянув на заполненную доску, увидим на ней лишь узор.

Мы с парнями часто гоняли в «Скрэббл» на базе в периоды ожиданий. Убивали время, заполняя латиницей поле 15×15 квадратов. Уильямс постоянно предлагал сыграть и каждый раз дулся, когда проигрывал. После поражения он все время говорит одно и то же: «Знаешь что? Среднестатистический взрослый американец знает где-то сорок пять тысяч слов. Сорок пять! Какого фига мне ничего не приходит в голову, когда надо заполнить это чертово поле?»

Кстати, самое дорогое слово в «Скрэббле» из существующих — caziques [Исторический термин, обозначающий вождей индейских племён.]. В одной из наших партий мне удалось его ввернуть. Словечко очень редкое, из употребления латиносов, и очков оно мне принесло столько, что Уильямс взорвался. Кричал, что нет такого слова. Он не успокоился, даже когда я показал словарь, и потом сам лично все проверил. Я ни разу в жизни не проигрывал в «Скрэббл». Ни разу с тех самых пор, как в восьмилетнем возрасте в первый раз сел играть с матерью.

«У тебя прям фетиш на всякие словечки. Словофил», — сказала она мне как-то раз. Никогда за собой такого не замечал, но я в самом деле любил слова. Силу, которая в них дремлет. Они способны менять человека, и мне это казалось зловещим и интересным. Слова провоцируют вспышки гнева и могут довести до слез, слова тревожат чувства, влияют на поступки и иногда даже управляют реальностью — до чего же любопытно!

Я не воспринимаю слова простым инструментом коммуникации. Потому что они для меня осязаемые и очень даже реально существующие. Для меня слова — это не нити, протянутые между людьми и выражающие их отношения, а реальная сила, которая определяет и ограничивает человека. Такой же реальностью для математика наполнены формулы. По аналогии мы можем представить себе мнимые числа. Физики говорят, что человек мыслит не словами. Вот, например, считается, что Эйнштейн мыслил образами и благодаря этому открыл теорию относительности. То есть гений добыл новое знание через картинку. Он, как принято думать, разработал свое детище, опираясь не на речь и логические построения, а на чистые понятия.

Лично для меня слова и есть образы. Одно порождает другое. Однако передать их собеседнику очень сложно: проблема, если не вникать в нюансы, в том, чтобы осознать, к чему относятся мои впечатления от реальности. Мозг каждого человека воспринимает ее по-разному. Придумали же римляне пословицу: «О вкусе и цвете не спорят», — она как раз о том.

Для меня вещественно реальны слова, а для кого-то, например, такие понятия, как «государство» и «народ». Такие люди согласны стать убийцами в интересах того самого государства, но мне, как ни прискорбно, в этом отношении воображения не хватает. Я слишком верю в вещественность слов, потому для меня и «государство», и «народ», и «коллектив» — тоже лишь слова. Я прекрасно понимаю их значения, но представить себе достаточно ясно не могу.

С другой стороны, о мире вместо меня думают те люди, которые четко представляют себе, что такое страна. Они работают в Пентагоне, Лэнгли, Форт-Миде [Имеются в виду, соответственно, Министерство обороны США, Центральное разведывательное управление (ЦРУ) и Агентство национальной безопасности (АНБ).], очень живо и со знанием дела оперируют понятием американского государства и поручают мне убийство того или иного субъекта.

Полагаю, что похожий склад ума отличает каждого из воротил в той стране, куда нас забросили. Поскольку всякий из них твердо знает, что такое страна, то и понятие «государственная граница», которое лично я осмысляю с большим трудом, для них обладает совершенно четкой образностью. Тому, кто не видит реальности в «государстве», очень сложно надолго навесить на отличных от него субъектов однозначный ярлык врага. Еще куда ни шло, если соседняя страна бросается на тебя с кулаками или с ружьем наперевес, чинит, не скрываясь, насилие, но чтобы строить границы между людьми на основе таких абстракций, как «религия» и «национальность», а тем более устраивать по этой причине геноцид, нужно особое восприятие реальности.

Но не только реальность разнится от человека к человеку, а еще и история. Поэтому не бывает конфликта, в котором сопутствующие обстоятельства трактовались бы однозначно.

О том, что объективной истории не существует, красноречивее всего свидетельствует, какой популярностью пользуются слухи вроде того, что холокост — это все выдумки, человек не высаживался на Луну, а Элвис жив. Кто там сказал: «Войны в Заливе не было»? Кажется, кумир постмодерна Бодрийяр.

Есть и такая крылатая фраза: «Историю пишут победители». Но ведь это не совсем так.

История — это Колизей, в котором постоянно сражаются за дальнейшее существование самые разные высказывания, то есть субъективные точки зрения. Проще всего на арене приходится той истории, что написана победителями, — да, факт. Но там достаточно места и для истории слабаков и побежденных. Иногда победить в жизни — не то же самое, что в истории.

Вот и мне, десантнику, сброшенному на эту землю, невозможно объяснить, чья власть правее. Я вообще янки, который все новости узнает на CNN. Сижу дома, жую пиццу из доставки и пялюсь в экран, с которого вещают о ситуации в мире. За последние двадцать лет вспыхнуло много войн, объявились террористы самых разных идеологий и целей. Множество людей по всему свету развязывали конфликты по самым непохожим друг на друга мотивам. Война беспрерывно менялась.

А пицца — все та же.

Она стала популярной задолго до моего рождения и после моей смерти, думаю, продолжит процветать. Сложно говорить о какой-то переменчивости в мире, где незыблемой глыбой стоит Domino’s Pizza [Американская сеть пиццерий, крупнейшая в мире.].

Я не чувствую себя обиженным из-за того, что родился в Америке и что здесь не меняются ни «Доминос», ни торговые центры. Люди, которые умеют рассуждать о текучести мира и войны, заседают в Вашингтоне и придумывают, кого мне убить. Я таких решений принимать не умею. Я обитатель империи неизменных пицц, ни о чем другом и не говорю.

Вот и слава богу.

Ни о чем не надо думать. Мы с Уильямсом всю свободу и обременительную необходимость судить о чем-то спихнули на других людей.

Что я хочу сказать? Что политическая обстановка в странах вроде той, в которой мы очутились, — это хаос, и, чтобы его выразить словами, моего понимания не хватает. Я только знаю, что мусульмано-христианские противоречия — это где-то пять процентов от правды. Точно я знаю только то, что написано в приказе, и то, как выглядит наша цель. К слову, это так называемый министр обороны из шкодлы, которая назвалась временным правительством. В документах СНБ [Совет национальной безопасности США.] он прописан как «цель первого порядка». Короче, важная шишка. Пока в регионе сохранялась хотя бы видимость нормальной жизни, он служил бригадным генералом, и в его ведение находилась целая куча пушек и боеприпасов.

Теперь они из столицы добрались до дальних деревенек, а на месте командовали сущими мальчишками. В один из таких медвежьих углов направлялись и мы. Бывший бригадный генерал, который теперь титуловался министром обороны временного правительства, устраивал в деревнях охоты на ведьм. Под видом «поиска террористов» с мобильным составом проверял, не укрывают ли здесь оппозиционеров, расстреливал всех подозрительных граждан, а детишек, в которых видел полезный потенциал, забирал к себе в армию.

В городишке, который я увидел через лобовое стекло, тоже, по идее, уже провернули такую акцию и устроили очередную зачистку. Рыжее зарево подсвечивало нижние детали облаков в ночном небе. Видимо, в городе тут и там полыхал огонь. От него взвивались гигантские клубы дыма, похожие на китайских драконов.

— А вот и их ставка. Давайте, парни, ведем себя естественно, — передал по связи Уильямс, который сидел в кузове.

Мы прикрыли выпачканные лица шарфами. Уже знали по опыту работы, что даже дурацкая маскировка заходит на ура.

От некогда симпатичного, наверное, городка не осталось и следа былой прелести. Дома, которые несколько веков укрывали людей в своем чреве, от авиабомбардировки в начале гражданской войны и последующего артобстрела разрушились, а оставшиеся каменные руины испещряли следы от пуль.

На въезде наш пикап остановил патруль. Алекс говорил на местном языке и объяснил, что у нас во время объезда закончилось топливо и провизия. Солдат из патруля кивнул, достал портативный считыватель и проверил нас одного за другим.

Покрытые защитным гелем окровавленные бирки в наших желудках отправили в ответ на запрос информацию о личностях хозяев, которые мы присвоили себе. Солдат продублировал данные в тетрадь, сверился с какой-то программой, удовлетворился ответом и пропустил нас.

«Вот болван», — подумал я.

Похоже, ему было совершенно плевать, совпадают ли данные по документам с реальностью. Как будто первостепенное значение имела та информация, которую транслировали бирки изнутри наших тел.

Совершенно немыслимый для США и других ведущих капиталистических стран способ удостоверения личности. Дешевка, и доверие к нему тоже дешевое. Вот у нас в стране любые данные необходимо подтверждать разнообразными биометриками. Одной только информации о человеке мало для его верификации. Существуют подкрепляющие способы удостоверения личности, для корректной работы которых разработана огромная база данных. Даже курьер в «Доминос» не отдаст вам пиццу, пока не приложите большой палец к считывателю.