Толпа взревела. Рамон снова улыбнулся. Сейчас, когда он так смотрел на нее, Кэрли затрепетала от этой ослепительной улыбки.
— Поздравляю, дон Рамон, — тихо сказала она. — Вы были великолепны.
Черные брови приподнялись. Испанец с любопытством разглядывал девушку, понимая, что она рада его победе.
— Muchas gracias [Большое спасибо (исп.)], сеньорита. Вы любите лошадей?
— Я много читала о них, пока плыла на корабле с востока, но только учусь ездить верхом… Да, я очень люблю лошадей.
Казалось, ее слова удивили Рамона. Догадавшись, что аристократки ездят верхом с раннего детства, Кэрли покраснела и испугалась, как бы знатные друзья дяди не заметили ее промах.
— Похоже, почти все мы интересуемся лошадьми, — вставил Уильям Баннистер, протягивая победителю награду — кожаный мешочек с золотыми монетами. — Я по-прежнему хочу купить вашего жеребца. Готов заплатить вдвое больше любой разумной цены, названной вами.
Но Рамон только покачал головой:
— Рей — один из последних андалузцев моего отца. Его следует оставить на племя.
Кэрли читала об этой породе, завезенной в Новый Свет Кортесом.
— Мы могли бы поговорить о потомстве. Я был бы счастлив…
— Извините, сеньор Баняисгер, Рей дель Сол не продается.
Баннистер вздохнул, но Рамон уже перевел взгляд на Кэрли:
— Возможно, когда сеньорита Мак-Коннелл приобретет необходимые навыки, сеньор Остин заинтересуется отпрысками Рея. Прекрасная светло-пегая кобыла идеально подойдет для такой девушки.
Флетчер погладил подбородок.
— Что ж, вы правы, дон Рамон. Отпрыск вашего жеребца станет ценным приобретением для ранчо дель Роблес.
Как бы скрепляя обещание, испанец наклонился и поднял красную розу с длинным стеблем — одну из нескольких, брошенных ему калифорнийскими женщинами после победы.
— Это вам, сеньорита. В память о сегодняшнем дне… Хотя даже роза бледнеет рядом с такой красивой девушкой.
Кэрли, покраснев, приняла розу и уже хотела улыбнуться и поблагодарить испанца, но тут заметила, как нахмурился дядя. Господи, она снова позволила красивому испанцу очаровать ее? Дядя Флетчер придет в ярость, когда они вернутся домой.
Холодно улыбнувшись, девушка сухо ответила:
— Благодарю вас, сеньор де ла Герра. — Она вдохнула нежный аромат розы. — Вы чрезвычайно любезны. Уверена, что запомню этот день.
Флетчер успокоился и взял Кэрли под руку:
— Нам пора, дорогая.
— Конечно, дядя.
Девушка отвернулась от испанца, не желая больше встречаться с ним взглядом, и направилась с дядей к его друзьям.
— Ты держалась прекрасно, дорогая. Корректно, как настоящая леди, и поставила этого человека на место. Я горжусь тобой.
Кэрли стало не по себе. Значит, она поставила Дона Рамона на место? Но это вовсе не входило в ее намерения! Девушка в последний раз посмотрел на испанца, перехватила его взгляд, а потом заметила, как он лучезарно улыбнулся Пилар Монтойя.
Кэрли ахнула — шип от розы вонзился в ее палец.
Андреас де ла Герра вместе с ковбоями направился к лошадям. Эти люди прибыли из самых разных Meqr, чтобы посмотреть, как Рамон будет состязаться с gringo [Американец англосаксонского происхождения]. Он не разочаровал их. Каждый ковбой воспринимал эту победу как свою собственную.
Вспоминая бешеную скачку и возмутительную подлость англичанина, Андреас сжимал кулаки. Мастерство брага спасло его, но от этого ярость молодого человека, представлявшего, что могло произойти, не уменьшилась.
Однако этого следовало ожидать.
Андреас сражался с gringos с тех пор, как вернулся в Калифорнию и застал отца на смертном одре в маленькой асиенде ранчо Лас-Алмас, изначально называвшемся ранчо дель Роблес, но покинутом после возведения большого дома.
Он боролся с ними шесть долгих месяцев до приезда брата из Испании, пытаясь отстоять то, что принадлежало им по праву.
Рамон присоединился к нему, хотя поначалу весьма неохотно, ибо не признавал насилия. Чувство вины за смерть погибшего от рук англичан отца, за страдания, перенесенные матерью, пока он сам припеваючи жил в Испании, заставило Рамона помогать младшему брату.
Андреас знал: брат не может простить себе то, что слишком поздно вернулся в Америку и подвел семью в тяжелую минуту.
Но вина лежала не только на Рамоне. Диего де ла Герра не сомневался, что сам справится с ситуацией, докажет свои права на землю, а в случае необходимости даст бой англичанам и сохранит свои владения. После его смерти Андреас придерживался точно такого же мнения, ибо приятно ощущать себя мужчиной и выйти из-под опеки брата. Он был полон решимости навести порядок, восстановить справедливость с помощью закона или другими средствами.
Андреас начал борьбу под маской Эль Дракона и продолжал ее по сей день.
— Пора возвращаться в горы, амиго.
Педро Санчес, один из помощников отца на ранчо Дель Роблес, ехал рядом с Андреасом. Этот сильный, ловкий человек, знаток ковбойской жизни, недавно отметил свое шестидесятилетие и был вынослив как буйвол.
— Поезжай, — улыбнулся Андреас. — У меня есть дело в Сан-Хуан-Батиста.
— Такое же, каким твой брат хочет заняться с хорошенькой молодой gringa? — спросил Санчес. Возможно, он видел, как Рамон протянул девушке розу.
— Брат сказал, что она сулит одни неприятности, и ему еще большие, чем мне.
— Сеньор Остин не одобрит его интереса. Твоему брату не стоит злить такого человека.
— Рамон все понимает. Едва ли он собирается это делать. Брат поклялся, что никто из рода де ла Герра не ступит на землю дель Роблес, пока она не станет нашей. — Андреас пожал плечами. — Верит в это Рамон или нет, он всего лишь человек, а эта женщина восхитительна, правда?
— По словам твоего брата, она сулит беду.
— Думаю, мне следует спасти его. Если бы он съездил со мной в Сан-Хуан…
— Эта вдова Пилар может спасти его. И всегда есть Миранда. Она тоскует по нему, когда он покидает лагерь.
— Si, полагаю, ты прав. — Андреас бросил последний взгляд на людей, толпившихся у подножия холма, и ему показалось, что он видит под полосатым бело-розовым зонтиком маленькую женщину с золотисто-каштановыми волосами. Андреас улыбнулся. — С другой стороны, что такое жизнь без небольших осложнений?
Педро засмеялся. Мужчины пришпорили коней и продолжили подъем. На пересечении дорог Андреас свернул на юг, а Педро поехал вверх. Мысли об американке с красивыми зелеными глазами, светлой кожей, высокой, пышной грудью и изящными щиколотками волновали Андреаса. Он надеялся найти в Сан-Хуане женщину с таким же полным бюстом, которая за монету-другую или за несколько комплиментов пригласит его в постель.
Отправится ли брат к Пилар, подумал Андреас, или проявит терпение и подождет красивую американку?
Глава 3
Рамон, одетый во все черное, въехал на холм на вороном жеребце и посмотрел вниз на узкий ручей, текущий под платанами. Андреас ждал брата с дюжиной лучших ковбоев, хранивших верность семье де ла Герра со времен пращуров. Колонну замыкали два йокута — индейца из большой восточной долины.
Рамон направил жеребца вперед и начал спускаться по склону к заваленному валунами ручью. Его путь освещал только месяц, затянутый прозрачными серыми облаками.
— Buenas noches, amigos [Добрый вечер, друзья (исп.)], — сказал Рамон мужчинам, остановив перед ними коня. — Как всегда, рад вас видеть.
Он увидел Педро Санчеса, Руиса Доминго, Игнасио Хуареса, Сиско Виллегаса, Сантьяго Гутиереса и еще нескольких человек. Почти всех Рамон знал с детства.
— Я предупредил Андреаса, что сегодняшний набег опаснее всех прежних. Остин и его люди могут ждать нас. Есть шанс, что это не так и к настоящему моменту он отпустил охрану, но полной уверенности нет. Если кто-то из вас заметит нечто настораживающее, тотчас дайте сигнал и мы покинем ранчо — с лошадьми или без них.
— Нам нужны эти лошади, Рамон, — возразил Андреас. — Не запугивай людей. Мы справимся с Флетчером Остином и его помощниками.
Рамон тихо выругался. Андреас вечно проявлял безрассудство, однако не следует подрывать авторитет брата.
— Просто будьте осторожны. Глупо недооценивать Остина. Если что-то произойдет, уходите как можно скорее. Спасайте себя.
Не успел Андреас возразить, как Рамон повернул жеребца и направился по тропе. Их пристанище в горах было в двух днях пути от ранчо дель Роблес, но Андреас и другие мужчины сейчас разбили лагерь неподалеку, среди соседних холмов. Лошади были свежими, мужчины — бодрыми, отдохнувшими перед ночной вылазкой.
Они достигли спуска к ранчо и остановились среди деревьев. Рамон спешился, а вслед за ним Андреас и Педро Санчес.
— Ну что? — спросил Андреас Рамона, оглядывая обширную асиенду, establo [конюшня (исп.)], зернохранилище, дом, бойню и загоны с лошадьми.
— Похоже, все тихо.
— Si. Смотри, как много лошадей. Он построил для них дополнительные загоны.
— Покупатель — gringo из Сакраменто — будет доволен, — сказал Педро. — Ему нет дела до того, откуда взялись животные, лишь бы их было побольше.
Рамон молча вглядывался в темноту. Все выглядело спокойно. Он повернулся к мужчинам:
— Мы должны увести всех лошадей, иначе они помчатся за нами.
Ухватившись за луку, он легко взлетел в испанское седло, опустил на глаза широкополую шляпу и прикрыл лицо черной повязкой. Потом прикоснулся шпорами к бокам коня.
Кэрли не могла заснуть. Она еще не привыкла к позднему ужину обитателей калифорнийских ранчо и к странным ночным звукам ее нового дома: скрипу массивных деревянных брусьев над кроватью, стрекоту сверчков за окном, завыванию койотов, ржанию лошадей. Часы, тикавшие на комоде, показывали два пополуночи; девушка видела блестящие латунные стрелки в тонком луче света, проникавшем через ставни.
Кэрли выбралась из постели. За ужином она выпила немного густого красного вина, изготовленного дядей из собственного винограда. Теперь её мучила жажда. Она подошла к фарфоровому кувшину, стоявшему возле умывальника, но он оказался пустым. Дядя говорил, что в таком случае следует разбудить горничную Канделарию, но Кэрли не собиралась делать этого. Ей хотелось немного подвигаться. Возможно, потом она наконец заснет.
Накинув на ночную рубашку легкий расшитый халат, Кэрли отодвинула железный засов и вышла в коридор. Асиенда, построенная в испанском стиле, смотрела на большое центральное патио. Вдоль трех стен дома тянулась широкая веранда. Кухня находилась в отдельном помещении позади дома во избежание пожара.
Кэрли плотнее запахнула голубой халат, вышла на прохладный ночной воздух, пересекла двор и открыла дверь кухни. На кухне было темно, но девушка уловила запах свисавшего с потолка сушеного красного перца, чесночных цветов и лавровых листьев, лежавших на большом деревянном столе.
У одной из стен стояли коробки с мукой, фасолью, сушеным горохом, кукурузой и свежими овощами. Кэрли шла осторожно, боясь споткнуться. На другой стене висели чугунные горшки, сковороды, ложки, лопаточки; на полке помещалась ручная кофемолка.
Обычно на кухне было шумно, лепешки шипели на сковородах, звучали голоса индейских женщин и нескольких калифорниек, руководивших приготовлением пищи. Но сейчас здесь царила тишина. Кэрли прошла мимо деревянной маслобойки к накрытой бочке с водой, подняла крышку, погрузила в воду фарфоровый кувшин, наполнила его до краев и вытерла чистым посудным полотенцем.
Подойдя к двери, она услышала стук копыт и фырканье лошадей. Ей показалось, что скрипнули ворота загона, и она посмотрела в окно, не понимая, что происходит.
Не заметив людей, девушка сначала подумала, что лошади сами открыли загон и вышли. Животные — гнедые, пятнистые, рыжие, белые, серые и вороные — покидали загон так неторопливо, будто проплывали перед глазами Кэрли.
Господи! Да это же вакерос — ковбои-пастухи! Девушка узнала их по коротким курткам, расклешенным брюкам и сдвинутым на глаза широкополым шляпам. Но они не жили в дель Роблес! Боже, значит, это разбойники, о которых она слышала, — люди Испанского Дракона!
Рука Кэрли дрогнула на холодном железном засове. Девушка приоткрыла дверь и посмотрела в щель. Необходимо сообщить обо всем дяде и его людям из спального барака. Но если она выйдет наружу, разбойники могут заметить и застрелить ее, прежде чем удастся подать сигнал.
Взгляд Кэрли упал на тяжелый металлический колокол.
— Вот что мне нужно, — прошептала она и расправила плечи, собираясь с мужеством. Звон этого колокола созывал всех к столу, извещал о прибытии почты и о других событиях, предупреждал об опасности. В ночное время все поймут, что значит этот звон.
Кэрли посмотрела в окно, чтобы проверить, не следят ли разбойники за домом, медленно сосчитала до трех и распахнула дверь кухни. Подхватив полы халата, она бросилась вперед, едва ощущая босыми ногами холод влажной земли и острые камешки.
Колокол был укреплен на прочной доске в двадцати футах от кухни. Густые длинные золотисто-каштановые волосы девушки развевались, когда она бежала к нему. Вцепившись обеими руками в веревку, Кэрли начала отчаянно дергать ее.
Рамон натянул поводья, как только звон колокола прорезал воздух.
— Madre de Dios [Матерь Божия (исп.)], — тихо пробормотал он, оглядываясь в поисках источника звука. Заметив маленькую фигурку в халате, испанец тотчас узнал девушку. — Andele, muchachos! [Пошли, ребята! (исп.)] Берем лошадей и уходим!
— А как же другие животные? — спросил Андреас, подлетев к брату на испуганном коне. — Мы не можем уехать без них.
— Санчес и Доминго собирают коней. Я помогу им — поезжай с остальными.
Но Андреас уже повернул своего коня ко второму загону. Рамон выругался, но его слова потонули в шуме, ржании лошадей, криках мужчин. Пришпорив коня, испанец обогнал брата, на скаку отдавая приказания Санчесу и Руису Доминго. Потом направил жеребца к девушке, все так же отчаянно звонившей в колокол.
В саманном доме зажегся свет, и оттуда начали выбегать полуодетые мужчины. Кое-кто был вооружен. Рамон не опасался пастухов Остина, но многие из них вступили бы в схватку с Эль Драконом, ибо симпатизировали любому человеку с испанской кровью, враждующему с gringos. Но англичане уже начали стрелять. Среди них был и Флетчер Остин.
Колокол смолк, тишину нарушали лишь громкие выстрелы. Виллегас, открыв ответный огонь, ранил двух человек Остина, но свинец угодил в руку Игнасио, по бедру Сантьяго тоже текла кровь. Девушка присела на корточки за деревянным лотком для стока воды. Рамон, удаляясь от Кэрли к своим людям, вдруг увидел, что к ней скачет Андреас.
— Андреас! — закричал он. — Назад!
Но было уже слишком поздно. Прозвучал ружейный выстрел, его брат дернулся, потом повалился на круп коня, а на его рубашке заалела кровь.
Ярость охватила Рамона. Он бросился к брату, но Педро Санчес опередил его и увлек коня Андреаса к задним воротам ранчо. Рамон подумал о девушке, о причиненных ею неприятностях и ее надменном поведении. Перед его мысленным взором возник брат, направляющийся к Кэрли.
Ярость разгоралась в нем все сильнее. Вороной конь поднялся на дыбы; испанец пришпорил его и помчался к девушке, присевшей у деревянного лотка. Возле Рамона просвистела пуля, но он не остановился. Увидев мчащегося всадника, Кэрли закричала, потом вскочила и побежала.
Именно этого и ждал испанец.
Когда вороной конь поравнялся с девушкой, Рамон наклонился, обхватил рукой ее талию и подтянул Кэрли к седлу. Она кричала и отбивалась, но не могла вырваться. Испанец перекинул ее через седло и прижал к нему. Рамон ощущал ее дрожь, видел, как разметались по крупу жеребца длинные золотисто-каштановые волосы. Она боится пошевелиться, с мрачным удовлетворением подумал Рамон, догнав товарищей возле опушки леса. Ковбои гнали перед собой табун.
Они быстро двигались по заранее выбранной тропе. Вдали все еще гремели выстрелы, но люди Рамона были уже вне досягаемости. Они углубились в лес, удаляясь от ранчо, от опасности и поднимаясь в горы, сулившие спасение.
Рамон на мгновение задержался, чтобы связать девушке руки и ноги и воткнуть в рот кляп. Потом, перебросив ее через круп коня, он поехал искать брата.
Когда он нашел Андреаса, тот едва держался в седле.
— Забери девушку, — приказал Рамон ковбою по имени Энрикес.
Сильный парень понес девушку к своей лошади, положил лицом вниз поперек седла и сел позади нее. Санчес хмуро посмотрел на Рамона, недовольный похищением женщины, и бросил быстрый взгляд на Андреаса.
— Как он? — спросил Рамон, встревоженный ранением брата.
— Дела плохи, мой друг, — ответил Санчес. — Очень плохи.
Рамон похолодел. Значит, пуля угодила не в плечо, как он думал.
— Мы не можем останавливаться, пока не достигнем перевала. Он дотянет?
— Сомневаюсь. — Санчес покачал головой. Тревога Рамона усилилась, сердце глухо стучало, тяжесть навалилась на грудь. Он повернулся к Руису Доминго, молодому ковбою с худым лицом:
— Что с другими ранеными? Они доедут до перевала?
— Si, дон Рамон. Их раны не так опасны.
— Скачите к каньону возле Лос-Осос. Там есть укрытие и вода для лошадей. Потом разделитесь, как мы планировали. Мартинес возьмет пять человек и направится с лошадьми в Сакраменто. Остальные подождут нас у начала каньона. Если мы не появимся до завтрашнего рассвета, поезжайте в крепость без нас.
На лице ковбоя отразилось легкое сомнение.
— Si, patron [Да, хозяин (исп.)].
Тревога за Андреаса вытесняла все мысли из головы Рамона. Когда мужчины уехали, он вернулся туда, где оставил брата. Андреас почти без сознания лежал на спине лошади. Возле него стоял Санчес. Охваченный страхом, Рамон стиснул зубы, взял поводья и повел лошадь к ручью. Нетвердыми руками он снял брата с седла и услышал его стон.
— Не волнуйся, я с тобой. Все будет хорошо.
Санчес развернул походную постель, и они положили на нее Андреаса. Дрожащими пальцами Рамон расстегнул рубашку и отбросил окровавленную тряпку, которой Педро заткнул рану, пытаясь остановить кровь.
— Madre de Dios… — Сердце Рамона сжалось, когда он увидел рану, торчащий из-под кожи обломок ребра и кровь, пузырящуюся в пулевом отверстии при каждом вздохе.
— Прости… Рамон, — простонал Андреас.
— Не надо говорить. — У испанца перехватило дыхание, и он смахнул слезу. — Береги силы.
Из побелевшего рта Андреаса вырвался тихий хрип.
Рамон пригладил влажные черные волосы брата.
— Рог Dios [Господи (исп.)], брат, почему ты не послушался меня?
Открыв глаза, Андреас увидел лицо брата, залитое слезами.
— Не терзай себя… Рамон. Налет… был моей идеей. Ошибку допустил я… а не ты.
Он закашлялся, и при этом его пронзила такая боль, что на лбу выступила испарина.
— Лежи спокойно, Андреас.
Тот снова приоткрыл глаза:
— Скажи матери… что я люблю ее.
Рамон сжал руку брата. О, как бы он хотел лежать здесь вместо него и страдать от боли!
— И еще… тетю Терезу, — прошептал Андреас.
— Я передам им, — с трудом проговорил Рамой, почти ничего не видя сквозь слезы, застилавшие глаза. Он не был готов к этому. Господи, он и не подозревал, что брат ранен так серьезно!
— Тебя… я тоже люблю… Рамон.
Темная голова испанца поникла. Он повторил эти слова, обращаясь к брату, хотя до сих пор не говорил их никому на свете.
Андреас снова закашлялся, корчась от боли, Рамону казалось, будто это он испытывает агонию.
— Однажды ты сказал… что женщина принесет мне смерть. Отчасти… так и случилось.
Его глаза закрылись, и он издал последний вздох.
— Нет! — закричал Рамон, запрокинув голову. Этот дикий вопль разнесся в ночи, напоминая вой раненого волка.
По щекам Педро Санчеса тоже струились слезы.
— Vaya con Dios [Ступай с Богом (исп.)], друг мой.
Перекрестив покойного, Педро направился к лошадям. Через пару минут он вернулся с одеялом и бережно накрыл неподвижное тело Андреаса. Мужчины молчали.