— Гордыня погубит тебя, сеньорита.
— А твоя, дон Рамон? — разозлилась Кэрли. Отчаяние толкнуло девушку на этот выпад, ибо только злость могла укрепить ее дух. — Разве не твоя безмерная испанская гордыня погубила твоего брата? Или причина лишь в твоей алчности?
В его темных глазах свернула такая ярость, что Кэрли похолодела. Рамон отвернулся, пришпорил коня и начал подниматься в гору.
Когда они продвинулись немного вперед, девушка внезапно увидела тропу, прежде совершенно незаметную, ибо ковбои замаскировали ее ветками и листьями. Усталая Кэрли поникла от безнадежности. Дядя никогда не найдет эту тропу. К тому же на протяжении всего подъема вдоль стены каньона стояли часовые.
Кэрли оступилась, и из глаз ее брызнули горячие слезы. Господи, ну почему она не попросила дона о помощи? Почему не пренебрегла гордостью и не позволила Рамону чувствовать себя победителем? Нет, все, что у нее осталось, — это гордость, не позволявшая ей превратиться в испуганную маленькую девочку. Кэрли смахнула слезы, поняв, что не может поступиться своим последним достоянием.
На середине подъема у Кэрли подкосились ноги, и она растянулась на каменистой тропе под колючей толокнянкой. Несколько острых шипов вонзились в нее. Один из ковбоев подъехал к девушке, спешился и помог ей подняться. Он что-то сказал по-испански, и Кэрли показалось, что он ободряет ее.
Педро Санчес остановился возле испанца:
— Хватит, Рамон! Неужели ты позволишь девушке идти?
— Да.
— Послушай меня, hijo [сынок (исп.)]. Я знаю тебя с той поры, когда ты был мальчишкой. Я всегда гордился тобой как сыном. Не делай этого.
— Отойди, амиго.
— Я знаю, что тебе больно, но горе ослепляет тебя. Прошу тебя, прекрати эту пытку.
— Я сказал — отойди.
Санчес не двинулся с места.
— Вот что, Рамон де ла Герра. Поступив так, ты совершишь серьезнейшую ошибку, и впервые за время нашего знакомства мне будет стыдно за тебя.
Испанец перевел взгляд с Санчеса на Кэрли, и недобрая улыбка искривила его губы.
— Мы спросим девушку. Если хочет ехать верхом, пусть скажет об этом сама. Тогда она сядет на лошадь. — Он с вызовом вперил в нее суровый взгляд: — Ты хочешь ехать со мной, сеньорита Мак-Коннелл? — Он насмехался над Кэрли, дразнил и испытывал ее. — Если хочешь, скажи, и твое желание будет исполнено.
Девушка едва не расплакалась. «Господи, не дай ему увидеть мои слезы!» Она посмотрела на дона с такой ненавистью, словно желала стереть зловещую улыбку с его красивого лица.
Борясь с соблазном уступить ему и произнести слова, которые он хотел услышать, Кэрли бросила взгляд на верхний конец тропы. Он был не слишком далеко.
— Si, сеньорита, — подразнил он девушку. — Льяно-Мирада вон там. — Рамон указал на вершину. — С твоим упорством ты преодолеешь такое расстояние. Ну, что скажешь?
— Por Dios [Ради Бога (исп.)], Рамон! — воскликнул Санчес.
Кэрли в упор посмотрела на испанца, собралась с духом и вскинула голову:
— Ты стоишь у меня на дороге, сеньор. Двигайся вперед или отвяжи ремень и сойди с тропы, чтобы не мешать мне.
Что-то вспыхнуло в его дерзких темных глазах, он на мгновение замер, потом медленно направил коня вперед. Когда девушка спотыкалась и ремень натягивался, испанец отпускал его. Жеребец рвался к дому, но Рамон сдерживал его, стараясь, чтобы ремень не натягивался и Кэрли не отставала.
«Почему?» — спрашивала она себя. Ведь он так страстно желал сломить ее, поставить на колени. И все же Кэрли знала, что это не совсем так. Да, это невероятно, однако…
Кэрли облизнула губы. Ремень раскачивался перед ней. Голубой халат, казалось, давил на нее, прижимал к земле. Под ним была только ночная рубашка, на шее болтался маленький изодранный розовый платок. С вызовом отчаяния Кэрли сбросила халат и пошла дальше. На лбу ее выступил пот, дыхание стало прерывистым, легкие болели при каждом вздохе, ссадины на ногах горели, а конец пути словно отодвигался все дальше и дальше. Однако Кэрли заставляла себя идти.
Мужчины молча ехали за девушкой, с жалостью глядя на нее. Для Кэрли все потеряло смысл. Все, кроме одного — доберется ли она до вершины.
— Уже близко. — Голос испанца прозвучал почти так же мягко, как в тот день, когда он протянул ей розу. — Еще несколько шагов.
Кэрли вдруг осознала, что идет рядом с ним, даже не заметив, что вырвалась вперед. Прильнув к его седлу, чтобы устоять на ногах, она увидела, что ремень соскользнул с ее запястий, а веревка, стягивавшая руки, исчезла. Конь продвигался вперед, рядом с ним поднималась в гору и Кэрли. Наконец они оказались на широком плато, расположенном над вершинами. Льяно-Мирада, плоская равнина, откуда открывался захватывающий вид.
Сделав еще пару неуверенных шагов, Кэрли споткнулась, и в глазах ее все поплыло. Рамон резко остановил коня. Девушка ощутила руки на своей талии, потом земля ускользнула из-под ног, и Кэрли погрузилась в темноту.
Рамой мгновенно спешился. Однако девушку поднял на руки Педро Санчес.
— Оставь ее в покое, Рамон, — сказал старик таким тоном, какого испанец не слышал с детства. Рамона охватили раскаяние, смущение и жалость. Жестокость никогда не доставляла ему удовольствия, он прибегал к ней лишь в силу необходимости. Рамон увидел густые золотисто-каштановые волосы, упавшие на руку Санчеса, и высокую полную грудь, вздымавшуюся от дыхания. У испанца сжалось сердце. Он отошел и пропустил старого ковбоя. Санчес нес девушку, как ребенка.
Но она отнюдь не ребенок, напомнил себе Рамон. Она — племянница Флетчера Остина, богатая и испорченная девушка, стремящаяся к власти и деньгам, как и ее дядя. Из-за нее погиб его брат.
Дон смотрел на них, и тяжесть сдавила его грудь. Девушка оказалась мужественной и гордой и заслужила его уважение больше, чем любая другая женщина.
Но это не меняло других черт ее характера и его чувств к ней. И все же…
Санчес внес Кэрли в маленький саманный дом, построенный им вместе с Андреасом. Флоренсия, кухарка, закрыла за ними дверь. Ковбоев встретили в лагере возлюбленные, родные и друзья. Двум раненым, Игнасио и Сантьяго, помогли спешиться, провели их в другой маленький дом и отдали на попечение женщин.
Руис Доминго вел лошадь с телом Андреаса. О его смерти уже известили падре Ксавьера, которого ждали к утру. Миранда Агилар, поговорив в тени крыльца с Руисом, направилась к Рамону. В жилах этой высокой стройной девушки со смуглым чувственным лицом и длинными блестящими черными волосами текла кровь индейцев мивок и кастильских испанцев.
— Рамон! — Миранда протянула руки к испанцу, и ее красивые черные глаза наполнились слезами. Ее муж погиб при ограблении путешественников через десять месяцев после столкновения Хоакина с законом. — Dios mio, мне так жаль!
Обняв Рамона за шею, она прижалась к его груди.
Он знал, что Миранда пойдет с ним, положит в свою постель, постарается облегчить боль. Но он также знал, что не позволит ей сделать это.
— Мы все скорбим, querida [любимая, дорогая (исп.)]. — Рамон высвободился из ее объятий. — Пожалуйста… иди к остальным.
— Но я хочу быть с тобой. Не гони меня, Рамон.
Он отодвинулся от нее:
— Я же сказал — иди!
Она замерла. Ее голова была высоко поднята, черные волосы доходили почти до талии. Потом, словно очнувшись, Миранда повернулась и ушла. Рамон был уверен, что она не посмеет ослушаться его. В отличие от американки, gringa. И все же, направляясь в лес, подальше от людей, туда, где можно помолиться, он думал о Кэрли.
Глава 5
Раздираемый гневом и жалостью, Педро Санчес наблюдал за тем, к кому относился как к сыну, Рамон де ла Герра стоял под огромным дубом у могилы брата, закрыв глаза, склонив голову и держа в руках шляпу. Близилась ночь. Утром падре совершил короткое отпевание. С тех пор Рамон трижды возвращался к могиле.
Он отправился туда и сейчас, хотя ему еще предстояло вернуться в свой дом после предыдущей бессонной ночи. Тихо вздохнув, Педро собрался уйти, не желая мешать Рамону, но гнев удержал старого ковбоя — гнев и инстинкт, подсказывавший ему, что его молодой друг не должен думать только о смерти брата.
Педро стиснул зубы. Зная, что может отвлечь Рамона, он подошел к нему:
— Я хочу поговорить с тобой.
Испанец поднял голову:
— В чем дело, Педро?
— Это касается девушки.
— Я не хочу обсуждать это.
— Не хочешь? Возможно, ты прав. Лучше тебе самому увидеть плоды своих поступков.
Рамон смутился:
— Что ты имеешь в виду?
— Пойдем со мной.
Педро молча направился к дому, Рамон последовал за ним. Они вошли в маленькую саманную постройку, наполненную ароматом красного перца, который варился в железном чайнике на плите. На сковороду смачно плюхались ровные круглые лепешки.
Флоренсия, невысокая плотная черноволосая женщина лет пятидесяти с лишним, обернулась, услышав, как за мужчинами захлопнулась дверь.
— La comida [Еда (исп.)] скоро будет готова, дон Рамон, — сказала она. — Вам пора поесть.
Рамон, не ответив, прошел за Санчесом в единственную здесь спальню.
— Ты винишь девушку в смерти Андреаса, — начал Педро, — и себя тоже. Но так, как эта девушка, поступил бы каждый из нас в подобной ситуации. — Рамон молчал, глядя на маленькую фигурку, лежащую на кровати. — Пора тебе простить девушку. А еще важнее простить самого себя.
Кэрли была без сознания, пот заливал ее бледное лицо. Она сбросила с себя простыню, а ночная рубашка задралась, обнажив колени. Флоренсия дала ей чистую рубашку, принадлежавшую Миранде или одной из индейских девушек. Ноги и ступни Кэрли были вымыты, и глубокие порезы стали видны еще отчетливее. На щеке был большой синяк. Время от времени веки девушки вздрагивали. Наверное, кошмары, мучившие Кэрли, были еще более тягостными, чем путешествие, приведшее ее в такое плачевное состояние.
У Рамона перехватило дыхание. Ему казалось, будто воздух обжигает легкие. Лицо его стало таким же бледным, как у девушки.
— Если ты ищешь наказания, мой друг, — тихо заметил Педро, — то вот преступление, за которое тебе следует заплатить.
Рамон склонился над кроватью. Девушка, лежащая на ней, казалась невинным ребенком. Ее маленькие руки были сжаты в кулачки, ноги подтянуты к животу, волосы разметались по подушке.
В груди у Рамона что-то заныло.
— Madre mia, что я наделал?
С облегчением вздохнув, Санчес подошел к нему:
— Хорошо, что ты жалеешь об этом и опять трезво рассуждаешь. Мы с Флоренсией позаботимся о девушке. Когда ей станет лучше, ты сможешь…
— Я сам позабочусь о девушке. Это моя вина. Рог Dios, не могу поверить, что такое случилось из-за меня.
— Все совершают ошибки, друг мой. Даже ты. Мудрый человек учится на них.
Рамон покачал головой:
— Я убеждал себя, что она виновата в смерти Андреаса, но с самого начала знал: ответственность за это лежит только на мне. Я поступал неправильно. Непростительно.
Сняв черную кожаную куртку, он бросил ее на стул и, сев на край кровати, коснулся губами горячего лба девушки.
— У нее сильный жар.
— Si. Флоренсия пыталась сбить его, но пока ей не удалось.
— Дай мне воды и чистую ткань. Попроси Миранду привести из деревни индейскую женщину. Пусть она возьмет с собой Руиса и вернется сюда как можно скорее.
Педро улыбнулся:
— Я прослежу за этим, patron.
Услышав это слово, редко употреблявшееся друзьями, Рамон поднял голову и увидел в глазах старого ковбоя то ли уважение, то ли одобрение.
— Gracias [Спасибо (исп.)], мой друг, — тихо сказал Рамон. При их взаимных чувствах они понимали друг друга без лишних слов. Санчес кивнул и вышел из комнаты.
Рамон просидел возле девушки всю ночь, протирая влажной тканью ее лоб, плечи, ноги и ступни. Испанец понимал, что лучше бы снять с нее и ночную рубашку, но не стал делать этого, зная, как будет уязвлена гордость Кэрли, если она догадается, что он видел ее нагой.
Даже сейчас Рамон видел, как прекрасно сложена девушка. Под тонкой льняной простыней четко вырисовывались тонкая талия, стройные ноги, высокая полная грудь, изящные руки.
Заметив, что ее волосы утратили блеск, Рамон нахмурился. Ничего, вернется, если их вымыть. Когда девушке станет лучше, он сам займется этим.
Какое красивое у нее имя, подумал испанец, в нем есть присущие ей огонь и решимость. Он поклялся, что они вернутся к ней.
Всю ночь Кэрли металась, ворочалась и бессвязно бормотала во сне. Однако отдельные фразы привлекли внимание Рамона.
— Па? Это ты? Я люблю тебя, па. — Она ударила кулачком по простыне, и слезы покатились по ее щекам. — Не уходи, ма, пожалуйста, не покидай меня!
Он откинул влажные волосы со лба девушки.
— Ты не одна, nina, — отозвался он по-английски. — Спи спокойно.
— Я не сделаю этого! — внезапно воскликнула Кэрли. — Не покину ее! Она больна и умирает. Пусть я заражусь, но не сделаю этого.
Рамон подался вперед, с удивлением прислушиваясь к ее словам. Но тут в спальню вошел Педро:
— Ты не спал всю ночь, Рамон. Я посижу с девушкой, а ты отдохни.
— Она что-то говорит, Педро. Я несколько раз обращался к ней по-английски, но она говорит очень странно, совсем не так, как образованная леди. Такую речь я слышал только на кораблях у простых gringos, направляющихся на золотые прииски. Тут что-то не так.
— Что же, по-твоему, это значит? — спросил Педро.
— Постараюсь выяснить. — Рамон снова наклонился к девушке, прислушался к ее бормотанию, потом сказал другу: — Найди Альберто. Его кузина Канделария работает на ранчо дель Роблес. Она уже помогала нам. Попроси его разузнать побольше о нашей гостье.
Педро кивнул:
— А пока я пришлю сюда Флоренсию присмотреть…
— Я остаюсь здесь, — возразил Рамон.
— Но тебе необходимо отдохнуть. Ты должен…
— Рог favor [Пожалуйста (исп.).], Педро, исполни мою просьбу, скажи Альберто, чтобы сделал это поскорее.
Санчес понял, что спорить бесполезно: Рамон останется здесь.
— Я выполню твою просьбу.
Четыре дня Рамон де ла Герра не отходил от постели Кэрли, но ей становилось все хуже. Ее дыхание было неровным и поверхностным, как у Андреаса перед смертью. Испанца терзали угрызения совести.
Индейская женщина появилась на второй день. Ее звали Траушна, или Голубая Сойка. Калифорнийцы величали ее Лина — это имя она получила при крещении в миссии. Худая и темнокожая, с длинными прямыми черными волосами и челкой на лбу — такую прическу носили почти все индейские женщины, — она отличалась тонкостью и мягкостью черт. Лина разменяла третий десяток и считалась шаманом, ибо унаследовала этот дар от предков.
Она взялась за работу, не обращая внимания на Рамона. С помощью ступы и пестика растолкла в порошок сухие лимонные листья, сделала отвар и принялась поить им девушку. Приготовив чай из березовой коры, заставила больную пить его каждый час. Лина растерла грудь Кэрли мазью, в состав которой входили сало, измельченные семена красного перца и жареные семена лютика, затем помахала над бледным лицом девушки веером из орлиных перьев.
К четвертому дню Рамон почти потерял надежду. Индейская женщина вернулась в деревню, сказав ему, что сделала все возможное, но, если к завтрашнему утру состояние Кэрли не улучшится, надо звать священника.
В два часа ночи лампа еще горела на маленьком столике возле старой железной кровати. Рамон не мог уснуть. Он едва прикасался к еде. Мысль о том, что еще одна смерть окажется на его совести, была нестерпима — к тому же умирала молодая девушка. Спазм сжал его горло.
Madre de Dios, он не хотел этого! Если бы он не потерял голову от горя! Если бы только мог подумать, справиться с душевной болью! Лучше бы он оставил ее на ранчо дель Роблес.
С невыносимой тяжестью на сердце, измученный, Рамон согнулся на своем стуле, уперся локтями в колени, переплел пальцы, опустил на них подбородок и начал тихо молиться.
Кто-то звал ее. Кэрли едва слышала тихие слова, ласковые и нежные. Голос был глубоким, грудным, красивым. Он взывал к Деве Марии, святому Иоанну, небесным ангелам: «Пожалуйста, пусть малышка выживет».
Завороженная этим настойчивым голосом, она облизнула сухие губы. Говорили по-испански, Кэрли смутно поняла это. Грудной тембр голоса словно ласкал ее. В глубине сознания девушки что-то зашевелилось, ей захотелось открыть глаза, увидеть источник таких привлекательных звуков.
Она прислушалась к бархатному мужскому голосу, то требовательному, то молящему. Он был как бальзам Для ее усталой души. Кэрли не терпелось взглянуть на мужчину — вдруг он так же красив, как его голос.
Собравшись с силами, она открыла глаза. Возле ее кровати тихо молился черноволосый мужчина. Таким Кэрли и представляла себе его: прекрасный высокий лоб, тонкий прямой нос, волевой подбородок, чувственные губы, густые темные ресницы. Он слегка наклонил голову, поэтому волосы упали на лоб. На щеках блестели слезы.
— Не плачь, — попросила девушка так же нежно, как говорил он. — Не плачь… ты слишком красив… чтобы плакать.
Он вздрогнул и замер. Потом заговорил по-испански так быстро, что Кэрли ничего не поняла. Однако его ослепительная улыбка заставила улыбнуться и ее.
— Сhiса [Крошка (исп.)], — тихо сказал он. — Наконец ты вернулась к нам!
Она внимательно посмотрела на него: лицо мужчины дышало добротой и силой.
— Я… так устала, — прошептала девушка, облизывая губы. — И еще я голодна. Мне можно поесть?
Он поднялся — высокий, стройный, широкоплечий.
— Si, конечно, можно. Сейчас принесу. — Рамон потрогал ее лоб, с облегчением вздохнул и пожал руку Кэрли. — Не двигайся. Я быстро вернусь.
Улыбнувшись, девушка плотнее закуталась в плед. Как приятно, что он ухаживает за ней! К тому времени как она проснется, этот человек уже принесет ей что-нибудь вкусное.
Когда Рамон вернулся с миской теплого бульона, Кэрли Мак-Коннелл спала. Лихорадка у нее прошла. Значит, его молитвы услышаны! Теперь он не сомневался, что девушка поправится.
Вздохнув с глубоким облегчением, Рамон вдруг ощутил усталость. Он поставил поднос на комод, устроился на стуле и задремал. Его разбудил Педро, постучавший в дверь. В окнах уже брезжил рассвет, но комнату еще наполняла ночная прохлада. Рамон поднялся со стула, потянулся, потом, присев на корточки, поворошил затухающие поленья.
— Жар спал, — сказал Рамон Санчесу. — Думаю, она поправится.
Педро перекрестился:
— Возблагодари Святую Деву.
— Я уже сделал это, — ответил Рамон и впервые за неделю усмехнулся.
Педро вздохнул:
— Я принес новости.
— От Альберто?
— Si. Боюсь, они тебе не понравятся.
Рамон нахмурился:
— В последнее время мне мало что нравилось, но скажи всю правду.
— Эта девушка… сеньорита Мак-Коннелл… не та, за кого ты ее принимаешь.
— Что ты имеешь в виду?
— Канделария, кузина Альберто, была горничной сеньориты. По ее словам, Флетчер запретил девушке рассказывать о своем происхождении, но Кэрли, чувствуя себя очень одинокой, доверилась Канделарии.
— И что же она сообщила ей? — спросил Рамон.
— Девушка вовсе не богата, как мы предполагали. Ее отец, бедный шахтер, умер от заболевания легких, когда сеньорите было всего десять лет. Девушка и ее мать стирали чужим людям, чтобы прокормиться. Четыре года назад мать Кэрли умерла от холеры. Сеньор Остин — брат ее матери, единственный живой родственник девушки. Он посылал ей деньги, потом устроил в школу с пансионом, чтобы она получила образование и усвоила хорошие манеры. Канделария говорит, что сеньорита очень благодарна дяде, поэтому слушается его, даже когда не согласна с ним. Именно Остин не разрешил ей танцевать с тобой, предупредив, чтобы она не подавала тебе никаких надежд. Канделария утверждает, что девушка сильно огорчилась из-за того, что плохо обошлась с тобой в тот день, когда ты дал ей розу. По словам Канделарии, сеньорита весьма добра к людям.