Оставив попытки угадать направление их маршрута, она прильнула к испанцу, потом отстранилась от него. Девушка обрадовалась, когда дон остановил коня на холме, откуда открывался вид на деревню.
Она располагалась в долине, окруженной елями, и состояла из пятнадцати — двадцати конусообразных хижин, сложенных из ивовых прутьев и глины. Большая хижина, частично врытая в землю, служила парильней, или, как назвал ее дон, temescal; индейцы также держали в ней оружие. В корзинах высотой в человеческий рост, стоявших среди деревьев, хранили желуди и семена.
— Здесь живут в основном йокуты, — пояснил Рамон, направив коня вперед. — Они селятся к востоку от центральной долины. Кроме них, тут есть мивоки и мутсены — их называют береговыми индейцами, поскольку раньше они жили у океана.
— Но почему? Я думала, что индейцы из разных племен не селятся вместе.
— Так было до появления миссий. Каждое племя занимало территорию не более сотни квадратных миль. Их жизненный уклад отчасти разрушился с прибытием священников-миссионеров. Пойми меня правильно. Святыми отцами руководили благие намерения. Они считали, что индейцы выиграют от связи с церковью — научатся выращивать себе овощи и фрукты, строить маленькие rancherias и спасут свои души. Увы, индейцы так и не приспособились к новой жизни. Они начали болеть, и большая часть их умерла.
— А эти? — спросила Кэрли, охваченная жалостью.
— Когда система миссий распалась, индейцы получили земли в собственность, но в конце концов потеряли их. Они легко становились жертвами обмана. Им не разрешали давать показания в суде, а это означало, что они не могли защитить себя. Они стали работать на ранчо, но сейчас не способны прокормить себя этим. Возродился старый уклад. Различные племена объединились в маленькие общины вроде этой.
— Мой дядя как-то говорил, что они грабят близлежащие ранчо и убивают невинных людей.
Кэрли спиной ощутила, как напрягся испанец. В груди девушки что-то сжалось.
— Они обозлены, — возразил он. — Иногда совершают набеги. Индейцы, как и все мы, борются за выживание.
Как и я, подумала Кэрли, но промолчала. Продолжая спускаться, они попали в центр деревни. Приветствовать их вышли только старая женщина и два молодых человека. У бородатых мужчин были набедренные повязки из кроличьих шкурок, а волосы стянуты сетками из растительных волокон. Женщины носили свободные рубашки, доходившие почти до колен.
— Тысячелетиями они ходили обнаженными, — усмехнулся испанец, заметив изумление Кэрли. — Минимум одежды, который сейчас на них, — результат работы миссий.
Спешившись, он снял Кэрли с коня.
— Где Лина? — спросил дон согбенную женщину. — Где Траушна и другие?
Та ответила по-испански, который выучила в миссии:
— Пришла страшная болезнь. Свирепствовала больше недели. Безжалостно убивала. Вам не следовало приходить сюда.
Лицо Рамона окаменело.
— Оспа? — спросил он.
Женщина покачала головой:
— Эта болезнь называется корью. Она унесла в могилу четырех стариков. Все мужчины и большинство женщин заражены. Ухаживать за ними и детьми некому.
— Сейчас слишком позднее для кори время года. Вы уверены, что это корь?
— Я видела ее в миссии. Сама переболела ею.
Рамон немного успокоился:
— Я вернусь в лагерь, узнаю, кто из моих людей переболел корью, и пришлю помощь.
Он хотел посадить Кэрли на лошадь, но она вырвалась:
— В детстве я перенесла корь, поэтому могу остаться и помочь им.
Что-то вспыхнуло в глубине его глаз.
— Уход за больными — работа не из приятных, chica.
— Я знакома с неприятной работой. Мне случалось ухаживать за больными.
— Si, — тихо ответил дои. — Полагаю, ты это уже делала.
Кэрли удивленно посмотрела на него: откуда ему знать, что она ухаживала за матерью и другими обитателями шахтерского поселка, заболевшими холерой? Это было страшное время, при воспоминании о нем у нее сжималось сердце. Она падала от усталости, но ей не удалось спасти мать. Четыре женщины, двое мужчин и трое детей умерли. Она осталась одна.
— И все же, — добавил испанец, — это не слишком хорошая идея. Ты только что сама оправилась от болезни.
— Уже несколько дней я прекрасно себя чувствую и хочу остаться, — возразила она.
Заметив решимость в ее лице, Рамон уступил:
— Esta bien [Хорошо (исп.)]. Я оставлю тебя здесь, но дай мне слово, что не попытаешься убежать. Ты заблудишься в лесах, где много опасностей — змеи и горные львы, огромные медведи-гризли, способные загрызть человека. — Рамон приподнял ее подбородок. — Обещаешь?
Ее глаза округлились.
— И ты поверишь мне?
Он улыбнулся:
— Я верю в твой разум. Без подготовки ты уйдешь не слишком далеко, и твоя жизнь окажется в опасности.
Кэрли знала, что он прав. А она-то чуть было не поверила, что Рамон готов положиться на ее слово. По какой-то необъяснимой причине это обрадовало Кэрли, хотя она и допускала мысль о побеге.
— Так ты считаешь бегство глупостью?
Дон кивнул. Девушке показалось, что он заметил ее разочарование. Уж не угадывает ли испанец ее чувства и мысли? Отвернувшись от него, Кэрли взглянула на индейскую старуху.
— Где Лина? — спросила девушка. — Она ведь целительница, верно?
— Пойдемте. Я покажу вам.
Кэрли повернулась к Рамону:
— Тебе лучше не возвращаться сюда с людьми. Если ты заболеешь, это никому не принесет пользы.
Он одарил Кэрли той обворожительной улыбкой, от которой у нее учащалось сердцебиение.
— Я тоже переболел корью, chica, поэтому возьму провизию — для нас и для них — и вернусь сюда.
Кэрли молча смотрела на него. Разве разбойник станет помогать больным индейцам? Она не понимала его, как ни пыталась сделать это. Девушка последовала за старухой к конусообразной хижине.
Внутри, в нескольких футах от низкой круглой двери, худая женщина стояла на коленях на циновке и смазывала чем-то живот плачущего ребенка. В углу Кэрли увидела корзинки с семенами, корнями и сушеной рыбой, а на полу — оленьи и медвежьи шкуры.
— Лина? — спросила Кэрли, и женщина обернулась. У нее были тонкие черты лица, изогнутые боови, выступающие скулы. Под глазами индианки темнели нарисованные полукружия.
— Вы — женщина испанца из лагеря, — сказала она.
— Я — та, кому вы помогали во время болезни, — поправила ее Кэрли. — Надеюсь, теперь я смогу помочь вам. Скажите, что делать.
Несколько часов Кэрли вместе с Линой ухаживала за обитателями деревни, поила их с ложечки, чтобы справиться с обезвоживанием организма, протирала ледяной водой из ручья, борясь с жаром. Люди страдали от приступов сухого кашля и зудящей сыпи, распространявшейся от лица по всему телу.
Лина приготовляла чай из сушеных самшитовых корней, снижавший температуру, Кэрли подносила пиалы с горьким отваром к губам больных. Она помогала Лине варить густой, вязкий сироп из листьев клевера, помогавший при кашле, готовила мазь из трехлистного паслена и жира и наносила ее на покрытую сыпью кожу.
Рамон вернулся с одеялами и запасами пищи в сопровождении Педро Санчеса и трех женщин: Томазины Гутиерес, Флоренсии и крупной, грудастой Серафины Гомес. Все они работали без устали.
Как и сам дон Рамон.
Женщины до позднего вечера ухаживали за больными, мужчины помогали поднимать их, кололи дрова, поддерживали огонь, ходили за лошадьми. Днем они настреляли в лесу дичи, главным образом кроликов, разделали добычу и сварили мясо в больших чугунных горшках вместе с травами и луком.
После полуночи Рамон появился в одной из хижин.
— Ты сегодня изрядно потрудилась, — сказал он Кэрли. — Отдохни. Пойдем со мной.
Испанец взял ее за руку, но она высвободилась и снова опустилась на колени возле мальчика, лежавшего на тростниковой циновке. На вид ему было не больше тринадцати лет. Исхудавший подросток улыбался, несмотря на болезнь.
— Я еще не могу уйти. Брату Лины, Шоушаку, нужен чай от жара. Он горит и…
Рамон взял деревянную пиалу из ее усталых, дрожащих рук.
— Я позабочусь о мальчике. — Поставив пиалу, он поднял Кэрли. — Тебе необходимо отдохнуть… хоть немного.
— Но…
— Обещаю напоить мальчика чаем.
Выведя девушку на воздух, испанец поддержал ее, когда она пошатнулась. Ноги у нее слегка дрожали, ибо Кэрли долго сидела на коленях. Подхватив девушку на руки, он понес ее на окраину деревни.
— Мне уже лучше, правда. Опусти меня.
— Молчи и слушайся меня. Обхвати руками мою шею. Мне не следовало оставлять тебя. Ты едва оправилась после болезни.
— Я просто устала, вот и все. Флоренсия и другие устали не меньше.
Однако Кэрли послушно прильнула к его шее, и Рамон решительно направился дальше. Девушка старалась не замечать, как напрягаются мышцы его груди и шеи от ее прикосновений.
Остановившись возле леса, он опустился на колени под одинокой елью, распростершей над ними свои ветви точно полог. В нескольких футах отсюда горел маленький костер, под деревом была уже разложена походная постель. Дон осторожно положил на нее девушку:
— Тебе необходимо немного поспать. Никому не будет лучше, если ты заболеешь.
— А как же другие?
— Педро подготовит им место для отдыха.
— Но ведь ты тоже работал весь день и устал не меньше, чем я.
Рамон улыбнулся, и его зубы блеснули в свете костра.
— Я же говорил, что мужчины — совсем другое дело.
Возможно, он был прав, но Кэрли не поверила ему. Конечно, Рамон сильнее и крепче духом. Так или иначе девушка уже лежала на походной постели, ее веки отяжелели и желание спорить прошло. Вскоре она заснула, но ночью ворочалась и металась. Ей снилась мать, умиравшая от холеры в шахтерском поселке. Потом чьи-то сильные руки обхватили Кэрли, и она погрузилась в глубокий сон.
Проснувшись утром, она обнаружила, что лежит в могучих руках дона.
Кэрли ахнула, и сердце ее бешено забилось. Она попыталась двинуться, но не смогла. Ее волосы разметались, и их придавило мощное плечо испанца. Его бедро лежало поверх ее ног, а ягодицы девушки прижимались к паху Рамона.
Господи! Сердце Кэрли стучало так неистово, что его удары отдавались в ушах. Дыхание дона щекотало ее затылок, шевеля пряди волос возле уха. Беззастенчиво прильнувшее к ней бедро казалось каменным. Девушка снова попыталась освободиться, не разбудив при этом испанца. Она старалась не обращать внимания на жжение внизу живота и слабость в ногах.
— Лучше, querida, — тихо сказал он, — перестань дергаться.
Кэрли замерла. Теперь она заметила, как он возбужден. Твердая плоть угрожающе натянула его брюки. Несмотря на свою наивность, Кэрли поняла, что это означает.
— Я… как мы… почему ты?
— Тс-с. Не бойся. Ты спала беспокойно, вот и все. А сейчас закрой глаза и постарайся снова уснуть. Скоро утро.
Кэрли плотно сомкнула веки. Дон расположился в менее интимной позе, однако по-прежнему обнимал девушку. Она попыталась расслабиться, избавиться от напряжения во всем теле, но ей никак не удавалось заснуть в его объятиях. Лишь несколько дюймов отделяли красивый рот Рамона от ее уха!
Испанец вздохнул, разжал руки, откинул одеяло и быстро вскочил.
— Пожалуй, ты права. Через несколько минут появятся первые лучи солнца. Надо подумать о других, нас ждет работа. Я приготовлю кофе.
Кэрли откинула с лица волосы.
— Спасибо.
Но слово застряло в ее пересохшем горле, и девушка не знала, услышал ли он ее.
Они трудились с зари до заката еще пару дней. Двое больных Кэрли умерли, но мальчик остался жив. Кэрли узнала от Лины, что этому красивому приветливому подростку с высокими скулами и жесткими черными волосами только двенадцать лет. Он нравился и Рамону. Кэрли видела, как в первый вечер испанец, стоя перед мальчиком на коленях, вливал отвар в его приоткрытые губы.
Ночами она спала возле дона, уже не так близко, но все же могла протянуть руку и коснуться его. Просыпаясь, Кэрли видела Рамона: он наблюдал за ней добрыми, ласковыми глазами. Однако накануне испанец показался девушке отчужденным и подошел к ней лишь поздним вечером. Проснувшись утром, Кэрли обнаружила, что он уже ушел.
Рамон смотрел, как девушка идет через деревню к целительнице. Бледная, в грязной одежде, со спутанными волосами, она, однако, ни на что не жаловалась, три дня работала не покладая рук, исполняя все, что от нее требовалось, как бы это ни было неприятно. Она ничуть не походила на ту Кэрли, какой он когда-то представлял себе ее, — эгоистичную; бездушную, ценящую только деньги и роскошь.
Рамон еще больше жалел о том, что плохо обращался с ней.
Желание обладать ею тоже усилилось. Он никого не хотел так сильно после Лили. Но Кэрли хотел еще сильнее.
Когда Рамон спал возле нее в первую ночь, ему приснилось, что он проник в нее, погрузился в нежное влажное тепло. Он тут же забыл обо всем: об ответственности за близких, о данной брату клятве вернуть де ла Герра ранчо дель Роблес.
Ему снилось, что он занимается любовью с Кэрли, ощущая ее неистовую, дарующую забвение страсть.
Он перестал оплакивать Андреаса. Не думал о том, что делать, когда закончатся деньги, вырученные за лошадей. Мартинес и другие мужчины вернулись в лагерь живыми. Этих денег хватит на некоторое время, но раньше или позже они иссякнут. Без Андреаса совершать налеты под маской Эль Дракона гораздо опаснее. Люди быстро заметят, что его нет на ранчо во время разбойных нападений, и поймут, кто стоит за ними.
Рамон так и не решил, что делать с девушкой. Он не мог отпустить ее. Но если удерживать Кэрли в лагере, его самообладание когда-нибудь иссякнет и он овладеет ею.
Madre de Dios, что же делать?
Рамон взъерошил волосы и надвинул на лоб шляпу. Ничего, он что-нибудь придумает. Должен придумать. Рамон надеялся, что это произойдет скоро.
Глава 8
— Сеньор Рамон!
Войдя в деревню, он увидел Лину и Кэрли. Флоренсия стояла чуть поодаль возле Томазины и Серафимы. Они ждали прибытия Педро с большой carreta, которая доставит их домой.
— По словам сеньориты, вы должны уехать, — сказала Лина. Она выглядела утомленной, как и все они. Щеки запали, целительница казалась еще более истощенной, чем в день их приезда сюда.
— Теперь, когда ваши люди вне опасности, нам пора возвращаться.
— Я могла бы произнести слова благодарности, но их недостаточно. Наш долг нельзя оплатить словами.
— Вы ничего не должны нам. Вы помогли мне — спасли жизнь сеньориты. Это с лихвой покрывает ваш долг.
Лина покачала головой, ее прямые черные волосы упали на лоб.
— Белые люди давно желают нам смерти. Вы — другие. Мы не забудем это. — Она повернулась к Кэрли: — Да поможет тебе Бог, маленькая Ва-су-ви.
Кэрли улыбнулась:
— Спасибо, Лина. Заботься о брате, ладно?
— Он будет бегать, как олень, и наживет себе новые неприятности еще до новой луны.
Рамон посмотрел на женщин. Совместная работа сблизила Лину и Кэрли. Девушка подружилась и с мальчиком, которого Рамон тоже полюбил. Когда он приезжал в деревню, мальчик бежал к нему с приветствиями, говорил, что больше всего на свете хочет стать великим ковбоем, упрашивал Рамона заняться его обучением и взять с собой в Лас-Алмас, где он смог бы овладеть искусством испанских наездников.
Рамон всегда отвечал отказом.
Ему и без того приходилось кормить слишком много людей. Зачем еще один рот? Однако испанец жалел мальчика. В лучшем случае его ждала унылая, тягостная жизнь. Но ковбой всегда превосходный наездник, гордость укрепляет его дух, а если повезет, он может найти работу.
Кэрли посмотрела на Рамона, и он взял ее за руку.
— Как она назвала тебя? — спросил он девушку, ведя ее к повозке.
— Ва-су-ви. Она дала мне это индейское имя.
— Что оно означает?
— Подсолнечник. — Кэрли смутилась. — Лина говорит, что моя улыбка такая же яркая, как утреннее солнце.
Рамон почувствовал, что у него защемило в груди.
— Верно, — тихо ответил он. — Как утреннее солнце.
Ее щеки порозовели, губы кокетливо изогнулись, и она потупила взор.
— Они хотят, чтобы мы вернулись, Рамон, — Кэрли поглядела ему в лицо, — и повеселились с ними на празднике. Они благодарны нам за помощь.
— А ты хотела бы этого, chica?
Радость осветила ее лицо. Испанцу нравилось ее жизнелюбие. Его соотечественники умели радоваться жизни в отличие от многих американцев, которых он знал.
Внезапно ее улыбка исчезла, свет в глазах потух.
— Больше всего я бы хотела отправиться домой. Но если ты не позволяешь мне покинуть вас, тогда давай вернемся сюда.
Рамон коснулся ее щеки — нежной, как грудка голубя. Зардевшаяся румянцем, она походила на розу. Рамон вспомнил ту ночь, что Кэрли провела в его объятиях, и сердце его неистово заколотилось.
Проклиная себя и ее, он отвернулся.
— Твое желание, — сдержанно сказал он, — для меня закон.
Не ответив ему, Кэрли спросила Флоренсию:
— Мы готовы к отъезду?
— Si, сеньорита Мак-Коннелл.
Кухарка предложила ей присоединиться к другим женщинам. Рамон между тем взял поводья и вскочил в седло.
— Я готов. Мне не терпится провести ночь в своей постели.
— Как ни странно, я тоже радуюсь возвращению, — сказала Кэрли. — Хотя бы потому, что смогу постирать эту грязную одежду.
Забираясь в двуколку и подобрав подол желтой юбки, она невольно обнажила изящную щиколотку. Рамон стиснул зубы — по телу его прокатилась горячая волна. Подъехав к двуколке, он наклонился, обхватил талию девушки, поднял ее и посадил перед собой.
— Тележка перегружена. Поедешь назад со мной.
Кэрли напряглась, но Рамон сделал вид, что не заметил этого. Если она хочет возбуждать в нем желание, ее постигнет та же участь, внезапно решил он.
— Тебе не нравится ехать на Вьенто? — прошептал он, нарочно задев губами ее маленькое ушко.
Кэрли напряглась еще сильнее, как и он — под своими узкими брюками. Проклиная себя, Рамон все же не отпустил девушку.
— Мне очень нравится Вьенто. — Она подвинулась и села поудобнее. Испанец прижал ее к своим бедрам. — Зато тебя я порой нахожу невыносимым.
— О! Я знаю средство от этого! — Повернув коня, Рамон направился к перелеску.
— Куда ты? Что ты?..
Голос Кэрли оборвался, когда его рука скользнула вверх, к ее груди. Она была округлой, полной. Ему до боли захотелось сжать ее. Пальцы жаждали обхватить эту грудь, заставить сосок отвердеть. Какой он — маленький и плотный или большой и широкий? Подумав об этом, Рамон услышал собственный стон. Когда он прижался губами к пульсирующей жилке на шее, ощутил вкус гладкой белой кожи, острое желание пронзило его.
— Д-дон Рамон?..
В ее голосе появилась неуверенность, которой прежде не было… И что-то еще, слишком ему знакомое. С каждой секундой страсть Рамона нарастала.
— Si, — тихо шепнул он. — Я здесь. Тебя по-прежнему интересует, чего я хочу?
Остановив жеребца за нагромождением валунов, он повернул девушку к себе. Глаза Кэрли округлились, щеки пылали. Откинув ее голову, Рамон провел пальцем по мягкой нижней губе, наклонился и жадно поцеловал Кэрли.
Она вздрогнула и начала сопротивляться, изумленная его дерзостью и полная решимости освободиться. Но неистовый жар требовательных губ уже проник в ее тело и заставил вцепиться в его плечи. Прижавшись к нему грудью, она ощутила, как огонь опалил ее. Язык Рамона коснулся уголка ее губ, словно соблазняя Кэрли раскрыть их.
Девушка застонала, когда его теплый язык проник в ее рот, а в животе разлилось тепло. Сильная рука стиснула ее талию. Господи, все это было как в ее сне!
Нет, совсем иначе! Разве какой-нибудь сон мог сравниться с этим!
Кэрли пошевелилась в седле, ее соски, прижатые к мощной груди испанца; набухли и отвердели. Рамон ласкал ее через блузку, сжимал грудь, мял своими пальцами. Потом рука скользнула вверх и коснулась обнаженной кожи над глубоким вырезом.
— Рамон, — прошептала Кэрли, — пожалуйста…