Эмбер неподвижно смотрела на него: ее беспокойство и нерешительность внезапно исчезли, остались только отвращение и ненависть, настолько сильные, что вытеснили все другие чувства.
Она размахнулась и с яростью ударила его по уху. Льюк схватил ее за волосы и энергично встряхнул, а другой рукой ударил в челюсть. Страшно напуганная, Эмбер увидела в глазах Льюка желание убить ее. Она закричала, и в комнату ворвалась Салли Гудмен.
— Льюк! Льюк! Какой же ты дурак! Ты все испортишь! Прекрати сейчас же!
Салли начала бороться с ним, а Эмбер не принимала участия в свалке, опасаясь, что Льюк ударит ее в живот и погубит ребенка. Она старательно прикрывала живот руками, но муж. стиснув зубы, с искаженным от ярости лицом и изрыгая ругательства, снова и снова бил ее, не разбирая куда. Наконец Салли удалось оттащить его, и Эмбер свалилась на пол, ее душили спазмы, она громко стонала и истерически вскрикивала.
— Будь ты проклят, Льюк! — услышала она крик Салли. — Твой сумасшедший нрав нас всех погубит!
Льюк, не обращая внимания на Салли, крикнул Эмбер:
— В следующий раз, шлюха поганая, ты от меня так легко не отделаешься! Я тебе шею сломаю, слышишь? — Он еще раз пнул ее, Эмбер закричала, закрыв глаза и прикрывая живот. Льюк вышел, громко хлопнув дверью.
Онор и Салли сразу же бросились к Эмбер и уложили ее на кровать. Эмбер несколько минут лежала, всхлипывая и содрогаясь не столько от боли, сколько от гнева, ненависти и унижения. Салли присела на постель, растирая ей руки и успокаивая, а Онор наклонилась над Эмбер и глядела на нее широко раскрытыми глазами с сочувствием и испугом.
Когда Эмбер стала приходить в себя, она ощутила резкие толчки в животе и поняла, что это движения ребенка.
— О, — гневно вскричала она, — если он погубил моего ребенка, я клянусь, что этот сукин сын будет болтаться на виселице на Тайберн Хилл!
Хотя Эмбер и сама много раз мечтала, чтобы несчастный случай вызвал у нее выкидыш, теперь она поняла, что больше всего на свете хочет выносить ребенка. Этот ребенок — последнее, что осталось у нее от лорда Карлтона.
— Более мой, милочка! Что вы такое говорите! — взвизгнула Салли.
Тем не менее, она послала Онор к аптекарю за средством для предотвращения выкидыша, и когда девушка вернулась, она всыпала смесь трав в чашку, заварила и подала Эмбер. Та выпила снадобье, зажав нос и скорчив гримасу от отвращения. Шли часы, и никаких симптомов преждевременных родов не появилось, Эмбер стала чувствовать себя лучше, ибо кроме синяков и кровоподтеков, никаких серьезных повреждений не было. Но она продолжала думать только о Льюке Чаннелле, о том, как она ненавидит его. Эмбер решила, что как только получит свои деньги обратно, она уйдет от него, уедет из Лондона в какой-нибудь другой город и спрячется там. Эмбер пролежала в постели несколько часов, закрыв глаза, погруженная в свои планы.
Салли вела себя чрезвычайно внимательно и заботливо. Даже если Эмбер притворялась спящей, она бесконечно интересовалась, не нести ли ей что-нибудь поесть, уверяла, что если она присядет ненадолго, развлечет себя игрой, то почувсвует себя лучше. Наконец, глубоко вздохнув, Эмбер согласилась, и они стали играть в ломбер, разложив доску на коленях.
— Бедняжка Льюк, — произнесла Салли через несколько минут. — Боюсь, что мальчик унаследовал ужасный характер своего отца. Поверишь ли, иногда я видела сэра Уолтера Чаннелла с пеной у рта, а потом он коченел и оставался окаменевшим на несколько минут. Но когда приступ проходил, он становился самым приятным и милым джентльменом, совсем как Льюк.
Эмбер бросила на Салли скептический взгляд, пошла дамой и взяла взятку.
— Совсем как Льюк? — переспросила она. — Тогда я очень сочувствую леди Чаннелл.
— Ну что ты, дорогая, — вытянула губки Салли, — разве может хоть какой-нибудь мужчина быть довольным, когда обнаруживает свою жену беременной от другого? И знаешь что… — она сделала ход, взяла взятку и взглянула на Эмбер, — мне кажется, ты прекрасно знала о своем состоянии, когда выходила за него замуж.
Эмбер злорадно улыбнулась.
— В самом деле? — Потом в ее глазах сверкнул недобрый огонек, и она выпалила: — Да иначе стала бы я выходить замуж за этого мерзкого негодяя?
Салли поглядела на нее, перевела дыхание и начала считать взятки. Она перетасовала карты, сдала, и потом некоторое время они играли молча.
Неожиданно Эмбер заявила:
— У меня пропал кошелек с деньгами. Он висел на гвозде за тем комодом, и кто-то украл его.
— Украл? Здесь есть воры? О Боже мой!
— И я думаю, что украл Льюк!
— Льюк? Вор? Боже мой, что ты говоришь. Во всем Лондоне нет человека честнее, чем мой племянник! И потом, в любом случае, моя дорогая, как он мог украсть деньги? Деньги жены становятся собственностью мужа с того момента, когда они отходят от алтаря. Должна сказать, дорогая, что удивлена: как можно прятать несколько паршивых фунтов от мужа.
— Несколько паршивых! Это было не несколько паршивых фунтов! Там находилось все, что у меня есть в этом мире!
Салли быстро взглянула на нее.
— Все, что есть? А как же насчет твоего наследства? А пятьдесят тысяч фунтов? — ее голубые глазки сузились и стали жесткими, благодушие и доброжелательность исчезли.
— А как насчет его наследства?
Салли удалось сдержаться:
— Я же объяснила тебе, дорогая. А теперь получается, что ты обманула моего племянника — убедила его, что имеешь состояние, а оказывается, что пятьсот фунтов — это все, что есть?
Эмбер внезапно швырнула карты и опрокинула игорную доску на пол.
— Понимай как хочешь, черт подери! Этот мерзавец украл мои деньги, и я заявлю на него в полицию!
Салли встала с видом оскорбленного достоинства, прошествовала в свою комнату, заперла дверь и оставалась там до конца дня. Онор не покидала своей хозяйки и выполняла обычные обязанности. Она подала на подносе ужин, расчесала ей волосы, потом, когда хозяйка встала умыться и почистить зубы, Онор разгладила ей постель. Горничная сочувственно слушала все, что говорила та, но воздерживалась от каких-либо замечаний насчет недовольства Эмбер своим мужем, теткой мужа и, наконец, не очень удивилась заявлению Эмбер о том, что она уйдет от Льюка, как только заставит его вернуть деньги.
Эмбер не собиралась спать до прихода Льюка, но сон сморил ее.
В середине ночи она проснулась и услышала голоса в соседней комнате. Разговаривали Льюк и Салли. Эмбер ждала, но дверь оставалась закрытой. Наконец голоса смолкли, и она уснула вновь.
На следующее утро, когда Эмбер пробудилась, в камине полыхал яркий огонь и в доме ощущалась приятная доброжелательность. Салли напевала себе под нос и расставляла в вазе букет из осенних листьев. Онор вытирала пыль с мебели с большим усердием, чем обычно. Льюк стоял у зеркала, завязывал галстук и оглядывал себя с заметным одобрением.
Как только Эмбер раскрыла полог кровати, ее окликнула Салли.
— Доброго утра тебе, дорогая! — приветствовала она Эмбер. Потом подошла и поцеловала ее в щеку, не обращая внимания, какую физиономию скорчила при этом Эмбер. — Надеюсь, хорошо вы спалась! Льюк спал на сундуке в моей комнате, чтобы не беспокоить тебя, — Салли никогда прежде не вела себя так мило. Она повернулась к племяннику с улыбкой, как мать к ребенку в присутствии гостей. — Я правильно говорю, Льюк?
Льюк широко улыбнулся, именно так он улыбался, когда ухаживал за Эмбер. Она лежала на локте и кисло глядела на него. Она решила так или иначе получить свои деньги назад, но вид Льюка настолько взбесил ее, что она сразу забыла о своих планах и намерениях. Льюк пошел к ней все еще улыбаясь, но Эмбер наблюдала за ним с презрением и недоверием.
— Угадай, что у меня есть для тебя вот здесь? — он взял что-то с каминной полки и спрятал руку за спину.
— Не знаю и знать не хочу! Отойди от меня! — вскричала она, когда он попытался поцеловать ее, и натянула простыню на голову.
На лице Льюка появилось злобное выражение, но Салли подтолкнула его локтем, покачав головой. Он сел на кровать и осторожно протянул к Эмбер руку.
— Посмотри, курочка, посмотри, какой подарок я принес тебе. Господи, дорогая, ты же не будешь вечно сердиться на бедного Льюка, верно?
Она услышала, как он раскрывает коробочку, потом звон ювелирного украшения. Любопытство взяло верх, и Эмбер выглянула из-под одеяла. Льюк осторожно протягивал ей браслет с несколькими бриллиантами и рубином. Он продолжал уговаривать ее, но Эмбер глядела не на него, а на браслет.
— Поверь мне, дорогая, я сожалею о том, что сделал вчера. Но иногда, честное слово, на меня что-то находит, и я не владею собой. У моего бедного отца тоже бывали такие приступы. Вот, позволь, я надену это тебе на руку.
Браслет оказался очень красивым, и Эмбер, в конце концов, согласилась, чтобы Льюк застегнул его. Она понимала, что должна заставить его думать, будто он ей приятен, иначе никогда не вернуть денег. Поэтому она позволила ему поцеловать себя и далее сделала вид, словно это ей нравится
Эмбер испытывала презрение к мужу, что без труда могла бы обвести его вокруг пальца. Наконец она встала, оделась, они выпили по стакану эля с анчоусами. Льюк предложил Эмбер поехать вместе с ним в Панкрас и пообедать там в маленькой очаровательной таверне. Посчитав, что Льюк действительно сожалеет о том, что произошло, и что он снова влюблен в нее, Эмбер согласилась. Она надела плащ, а браслет оставила дома, потому что Льюк опасался разбойников. Они отправились.
Панкрас, маленькая деревушка на северо-западе, находилась в двух милях от «Розы и короны», или в сорока пяти минутах езды в коляске. Но не успели они доехать до Хай Холборн, как пошел дождь, хотя зима была сухая, теплая и пыльная. Через пятнадцать минут дорогу развезло, и воздух наполнился резким запахом помойки, особенно отвратительным от влаги. Раза два-три колеса застревали в грязи, и кучеру с лакеем приходилось вытаскивать карету ломом.
Эмбер еле переносила поездку в подскакивающей тряской коляске, без рессор, и она жалела, что не осталась дома. Но Льюк был весел и разговорчив, каким она не видела его уже давно, потому Эмбер старалась делать вид, что ей с ним хорошо. Он всю дорогу лапал ее, а Эмбер смеялась и отталкивала его руки, отнекиваясь тем, что карета может перевернуться, они вывалятся и все увидят, чем они занимались: прикосновение его пальцев вызывало у нее озноб омерзения.
Таверна оказалась маленькой и грязной, а комната, в которую их проводил хозяин, холодной и душной. Хозяин развел огонь, потом Льюк спустился с ним вниз, чтобы заказать обед. Эмбер стояла у окна и глядела на проливной дождь, на забрызганного грязью петуха, который величественно шествовал по двору, осторожно подбирая когти. Эмбер не снимала плаща: ее знобило, она чувствовала себя несчастной и угнетенной.
Обед показался ей паршивым: чуть подогретый кусок говядины, вареный пастернак, отварной бекон. Такая еда вызвала у нее отвращение, и она с трудом заставила себя проглотить кусочек, а Льюк, никогда не испытывавший никакого неудобства, ел с большим удовольствием, и густой терпкий соус стекал у него с подбородка. Он шумно облизывался, ковырял в зубах ногтями, сплевывал на пол, и Эмбер, у которой и без того еда стояла в горле из-за беременности, в конце концов почувствовала, что ее стошнит.
Не успел Льюк покончить с едой, как навалился на нее и стал стаскивать с нее одежду. Через секунду раздался стук в дверь, и хозяин вызвал Льюка. Ни слова ни говоря, тот оставил Эмбер в покое и вышел за дверь.
Минуту Эмбер лежала удивленная и испытывала облегчение, не понимая, что произошло. Потом неожиданно для себя разрыдалась от гнева, одиночества и омерзения. «Никогда, никогда не позволю себе этого, — думала она. — Ни за что, даже если он убьет меня!» Она каталась на постели и горько плакала, но в то же время ждала его возвращения.
Ждала она долго. Наконец встала, сполоснула лицо холодной водой и расчесала волосы. Куда же он ушел, и что так долго задерживает его? Но вообще-то ей было все равно. Потому что, когда он вернется, им надо будет возвращаться назад, а потом она до конца дня вынуждена будет болтать с Салли или, если Льюк останется дома, играть в ломбер или брелан, и она обязательно проиграет, оттого что они обычно жульничают, а она не знает, как именно.
Беспокойство Эмбер все росло, и ей в голову пришла мысль, что Льюк уехал в карете, а ее бросил. С него станет таким вот образом отомстить ей за пощечину. А у Эмбер не было с собой ни фартинга. Она схватила веер, муфту, маску, набросила на плечи бархатную накидку, вышла из комнаты и спустилась вниз. Хозяин сидел облокотившись на прилавок и разговаривал с каким-то незнакомцем в грязных ботинках, оба курили трубки и пили чай.
— Где мой муж? — требовательно спросила она, еще не успев спуститься с лестницы.
Они удивленно уставились на нее.
— Ваш муж? — переспросил хозяин.
— Ну конечно! Тот мужчина, с которым я приехала сюда! — нетерпеливо вскричала Эмбер и по дошла к нему. — Где он?
— Он уехал, мадам. Сказал, что вы леди, решившая убежать с ним от своего мужа, и попросил вызвать его в полвторого. Он уехал вскоре после того, как спустился сюда, он сказал, что вы заплатите по счету, — многозначительно добавил хозяин.
Эмбер в изумлении глядела на него, потом бросилась к входной двери и выглянула на улицу. Все верно — карета исчезла. Полная гнева и отчаяния, она кинулась к хозяину таверны:
— Я должна вернуться в Лондон! Здесь можно нанять лошадь?
— Нет, мэм. Почтовые кареты здесь не останавливаются. Обед стоил десять шиллингов и комната десять. Всего — один фунт, мэм.
И хозяин протянул руку.
— Один фунт! Но у меня нет фунта! У меня нет ни фартинга! О, черт его подери!
Ей казалось, что нет человека, с которым судьба обошлась так подло и который перенес столько страданий, сколько постоянно валится на нее с тех пор, как она перебралась в Лондон.
— Как же я доберусь домой? — снова спросила она, на этот раз просительным тоном. Ведь не могла же она идти пешком в такой ливень и по грязи.
Минуту хозяин молчал, потом наконец, поглядев на дорогую одежду, решил вопрос в ее пользу.
— Что ж, мэм, вы выглядите честной дамой. У меня есть лошадь, которую я могу вам одолжить, а сын сможет вас проводить, если по возвращении домой вы заплатите по счету.
Эмбер согласилась и с четырнадцатилетним сыном хозяина отправилась в путь на паре кляч, которых не имело смысла понукать или похлестывать из-за их почтенного возраста. Не было и половины третьего, но уже стемнело; дождь лил не переставая, не проехали они и четверть мили, как насквозь промокли.
Двигались в полном молчании. Эмбер стиснула зубы — ей было очень плохо из-за толчков в животе, одежда ее намокла, а волосы слиплись. Она проклинала Льюка Чаннелла и презирала его. Чем дальше они ехали, тем сильнее становились боли в животе, и тем сильнее она замерзала. Эмбер решила, что убьет его, и пусть за это ее сожгут заживо.
Когда они приехали в Сити, улицы были почти безлюдны. Встречные мужчины шли, завернувшись в плащи до носа и низко надвинув шляпы от холодного ветра. Мокрые тощие собаки и зачуханные кошки забились в подворотни. Сточные канавы, проложенные посредине улиц, превратились в бурные потоки, по которым стремительно неслась вода и нечистоты.
Мальчик помог Эмбер сойти с лошади и проводил ее в дом. Она бросилась в комнаты, мокрые юбки хлопали по ногам, намокшие пряди волос змеями свисали по плечам, она походила на водяную ведьму. Эмбер пробежала через холл, ни на кого не глядя, хотя многие с изумлением проводили ее взглядом. Она бегом поднялась по ступенькам, потом — по коридору и ворвалась в свою комнату с истерическим криком:
— Льюк!
Ей никто не ответил. Комната оказалась пуста, кровать незастелена, и повсюду — следы торопливых сборов. Ящики комода выдвинуты и пусты, шкаф с ее одеждой раскрыт и тоже пуст, туалетный столик чисто вытерт. Со стен исчезли даже зеркала, недавно купленные ею. С камина пропали серебряные подсвечники. В красивой позолоченной клетке одиноко сидел попугай и, наклонив голову, с любопытством глядел на нее. На полу Эмбер увидела сережки, которые Брюс купил ей на ярмарке, там в деревне. Сережки явно отбросили с презреньем, как мусор.
Эмбер стояла, онемевшая от горя, ошеломленная от вероломства и беспомощная. Но даже теперь она ощутила чувство облегчения и была рада, что избавилась от них, от всех троих: Льюка, Салли Гудмен и простой маленькой Онор Миллз. Эмбер медленно подняла руку и вынула из волос шпильки. На концах каждой блестел золотой шарик с украшением из мелких жемчужин. Она протянула шпильки мальчику.
— Все мои деньги пропали, — устало произнесла она, — на, возьми это.
Мальчик с сомнением посмотрел, но потом согласился. Эмбер медленно закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Она не желала сейчас ничего, только бы лечь в постель и забыть — забыть, что она жива.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава девятая
Пол в камере покрывали циновки из расползшегося тростника, в помещении пахло кислой застоявшейся гнилью, и повсюду без всякой опаски бегали крысы в поисках остатков пищи. В полутьме ярко блестели их черные, как бусинки, глаза. По каменным стенам стекала вода, она сочилась из слизи, покрывавшей зеленый лишайник. Из каменных глыб торчали забитые в них большие чугунные кольца, с которых свисали тяжелые цепи. Вдоль стен тянулись нары, как в бараке. Хотя наступило утро, в камере стоял сумрак, и было бы совсем темно, если бы не тусклый свет сальной свечи, которая еле теплилась, словно пламя не могло пробиться сквозь густой затхлый воздух. Здесь, в камере обреченных тюрьмы Ньюгейт, содержались заключенные, не имевшие денег, чтобы заплатить за более приличное помещение.
В камере сидели четыре женщины, закованные в тяжелые цепи. Они молчали.
Одна из арестованных, молодая женщина-квакер [Квакеры — протестантская секта, отрицавшая религиозные обряды; основатель — Джордж Фокс. Преследовалась правительством.], в строгой черной одежде, белом накрахмаленном воротнике и полотняной косынке на голове, сидела неподвижно, опустив голову.
Напротив нее — женщина средних лет, похожая на обычную домохозяйку, которые каждый день с корзинами в руках снуют по улицам города, по рынку. Рядом лежала мрачная неопрятная женщина и, цинично улыбаясь, тупо глядела на окружающих, ее грудь и лицо покрывали раны и болячки. То и дело женщину сотрясал такой глухой мучительный кашель, что казалось, внутренности ее вырвутся наружу. Четвертой была Эмбер. Она сидела, завернувшись в плащ, одной рукой крепко прижимая к себе клетку с попугаем, другой — муфту.
Эмбер казалась странно неуместной в этом грязном хлеву: хотя ее одежда и потеряла прежний нарядный вид после всего, что произошло за прошедшие две недели, ткань была дорогой, а покрой модным. Платье с пышными рукавами, которое сшила мадам Дарнье из черного бархата, прекрасно сидело поверх жесткой нижней юбки из красно-белого полосатого атласа. Низкое декольте окаймляли белые тонкие кружева, ноги — в шелковых алых чулках, а из-под платья виднелись черные бархатные туфельки с квадратными носами и большими блестящими пряжками. Эмбер куталась в черный бархатный плащ и держала на коленях лисью муфту, перчатки, веер и маску.
Она находилась в тюрьме, возможно, около часа, хотя ей показалось, что гораздо дольше, и пока никто не проронил ни слова. Она беспокойно оглядывалась, стараясь хоть что-то разглядеть в этой полутьме, потом начала нервно ерзать. Повсюду — снизу, сверху, из-за стен — слышались приглушенные звуки: стоны, крики, ругательства и смех.