— Нет, спасибо, — качает головой Лилиан. — У меня от этого голова кружится, а больше ничего.
— Рад за тебя, — смеется Эйб. Он капает по разу в каждый глаз и снова смеется. — А чего ты тут делаешь? Последний раз, как я тебя видел, тебе было лет тринадцать, кажется.
— Возможно. Но ведь это проходит.
— Да, — хохочет Эйб. — Проходит, это уж точно.
— И я, возможно, понимаю значительно больше, чем ты думаешь.
Лилиан подвигается к Эйбу, в широко раскрытых глазах прямо светится призыв к непосредственным действиям — такой детский и откровенный, что у Эйба даже мелькает мысль, а не опытная ли это соблазнительница, умело притворяющаяся ребенком. Эйб хохочет и видит, насколько Лилиан обижена, она мгновенно съеживается, уходит в себя, словно морской анемон, когда его тронешь пальцем. Ну, с этой все ясно, она понимает не больше, чем он думал, а пожалуй, еще и меньше. Малявка, одним словом.
— Тебе не нужно сюда ходить.
— Обо мне можешь не беспокоиться, — презрительно фыркает Лилиан. — И мы с моей подругой Маршей все равно скоро уходим, сегодня я ночую у нее.
Господи ты боже.
— Ну, вот и хорошо. А как твои родители?
— У них все в порядке.
— Передавай привет.
Сказав, что передаст, Лилиан удаляется к своим подружкам, одарив Эйба напоследок очаровательнейшей из улыбок. Эйб вспоминает, какой заход делало на него это дите, и разражается хохотом. Возможно, она вознамерилась получить от своего симпатичного, потрясного старого знакомого первый в жизни поцелуй. А ведь и правда хорошая девочка, у Сэнди ей совсем не место; Эйб чувствует большое облегчение, когда Лилиан вместе со своими — такими же зелеными — подружками хихикающей стайкой направляются к двери. Отважное знакомство с вертепом разврата закончилось вполне благополучно.
Еще большую радость чувствует он через полчаса, когда из бассейна притаскивают Таша — голого, мокрого и в полном отрубе. Подружки Анджелы, которым Сэнди дал коллективное прозвание Шустрые Шлюшки, отвели Таша к имитаторной серфинговой доске и уговорили его, непрерывно хихикая, покататься по проецируемым на видеоэкран волнам, что Таш и выполнил — с идеальной, несмотря на весь свой отруб, грацией.
— Э-гей! — кричит он, явно не замечая ничего, кроме своей волны, — великолепной, двенадцатифутовой высоты «трубы». Эрика, союзница Таша, смотрит на него весьма неодобрительно.
— Слышь, люди, — неожиданно оживился Джим, вот так, с раскинутыми руками, он точно как статуя Посейдона из Афинского музея, — я сейчас, подождите секунду.
Подойдя к видеопульту, он пощелкал на клавиатуре, и волна сменилась неподвижным изображением статуи: покрытая патиной бронза, бородатый мужчина, готовящийся метнуть дротик, вместо глаз — пустые ямы; Таш взглянул на Посейдона и мгновенно принял ту же позу. Потолок чуть не обрушился.
— Да он же и вправду копия, — крикнул кто-то, перекрывая общий гвалт.
— Даже глаза точно такие, — со смехом добавил Джим.
Таш отозвался негодующим рычанием, но позы не изменил.
Привлеченные оглушительным хохотом Эйба, к нему подсели две Шустрые Шлюшки, давние члены клуба поклонниц Эйба Бернарда; гибкие тела Инес и Мэри плотно прижались к нему с обеих сторон, их пальцы начали перебирать его волосы. Да, блаженство не стесненной никаким союзом свободы…
Эйб положил руку на талию Инес, но тут же почему-то — может быть, виной оказалась податливость теплой плоти? — перед его глазами встала сегодняшняя раненая женщина. Только что вытащенная из сплетения искореженного металла, неестественно согнутая, залепленная пластырем, засунутая в корсет, окровавленная… Хрен с ним со всем. Тут же — резкие спазмы в желудке. Эйб изо всех сил обнял Инес, зажмурился и кое-как придал своему лицу нормальное выражение.
— А где тут моя пипетка?
Деннису Макферсону предстояло лететь в штат Нью-Мексико, в Уайт-Сэндс, на испытания системы ДУМ, получившей теперь кодовое название «Оса», так что этим утром он забежал в свой кабинет с единственной целью — прихватить последнюю почту. И нашел на столе записку с приказанием явиться к Лемону.
Чем выше поднимался лифт, тем чаще колотилось его сердце. Со времени последнего скандала прошла всего одна неделя, в тот раз Лемон налился кровью, стучал кулаком по столу и орал, орал, орал…
— Вы слишком медлительны для этой работы! Столько времени гробится попусту, на вылавливание блох, безупречности он, видите ли, добивается! Мне не нужны копуши и бездельники! Это тоже война, и здесь все — как на войне! Первая же возможность активных действий — и вперед, не останавливаясь, до упора! Разработка по «Осе» нужна мне ко вчера!
И так далее и тому подобное. Конечно же, всем работающим на Лемона хорошо известна привычка босса время от времени отключать все сдерживающие центры, только это совсем не значит, что Макферсон должен быть в восторге от таких сцен. Лемон давным-давно отошел от конструкторской работы, такие мелочи, как вес, напряжение, надежность работы, превратились для него в звук пустой. Подобной ерундой могут заниматься и другие, для него важны себестоимость, отдача, график, упорная работа отдела, внешний вид сотрудников. Он — бесстрашный вождь отдела, карликовый фюрер карликового рейха. Поручи Лемону разработку вечного двигателя, он и тогда будет орать про смету, график, связи с общественностью.
Сегодня начальник — само очарование, лично распахнул перед Макферсоном дверь кабинета, снова называет его Маком, непринужденно пристроился на краешке стола. Он что, не понимает, что такие вот сеансы очарования — когда они перемежаются безобразными сценами — не значат ровно ничего? Хуже, чем ничего, — подобное поведение изобличает в нем скользкого лицемера, маниакально-депрессивного психа, шута балаганного. Уж оставался бы все время орущим деспотом, и то было бы легче.
— Ну и как там, Мак, наша «Оса»?
— Мы изготовили экспериментальный образец системы, укладывающийся в поставленные Фелдкирком ограничения. Лабораторные испытания прошли хорошо, и мы послали изделие на натурные. Его установили на одном из ДУМов, первый полет состоится в Уайт-Сэндс, как раз сегодня. Если все пройдет успешно, мы можем либо прогнать изделие через серию испытаний в термокамере, либо отдать его ВВС, чтобы те занялись проверкой сами.
— Отдадим ВВС, и чем скорее, тем лучше.
Ну конечно же, подумал про себя Макферсон. Им ведь все равно придется проводить эти испытания.
Оно, конечно, так, но было бы гораздо безопаснее узнать обо всех огрехах системы самим, а теперь их выявят вояки. Макферсон этого не говорит, хотя и надо бы. С него снимают дальнейшую ответственность за систему, его лишают возможности заботиться о ее судьбе, тут есть от чего прийти в бешенство, но только как надоели все эти сцены.
Лемон ведет себя так, словно вопрос решен окончательно. Обычная для всех суперчерных программ беда, контрактор проводит слишком мало испытаний; с белой программой, при конкуренции, на такое не решится никто. И зачем, спрашивается, такая никому не нужная спешка, ведь ни о каком крайнем сроке даже и речи не шло. Фелдкирк просто сказал: будет все готово — приезжайте. Так что нет у этой гонки никаких причин, кроме обычной мании Лемона; он ослабляет позиции ЛСР, подвергает риску всю программу из-за своего совершенно иррационального ощущения, что нужно обязательно спешить, спешить, спешить…
— Мы работаем со всей возможной скоростью, — только и позволяет себе сказать Макферсон. Даже и это — риск нарваться на очередной скандал, ну да черт с ним.
— О, я знаю, я это прекрасно знаю. — В глазах Лемона появляется опасный блеск, он явно намерен углубиться в вопрос, что именно он знает, и насколько хорошо он это знает. Ведь он же босс, он всем командует, он все знает. Вот оно, началось. Однако Макферсону удается сохранить на протяжении начальственного монолога серьезное, вдумчивое лицо, так что все сошло вполне благополучно. Добавив несколько приличествующих фюреру вдохновляющих напутствий, Лемон закругляется.
— Ладно, поезжай в Уайт-Сэндс, — и складывает губы во вполне удовлетворительную имитацию улыбки; Макферсон даже не пытается ответить тем же.
Он едет на машине в Сан-Клементе, а там садится на сверхпроводниковый поезд, идущий до Эль-Пасо. Ощущение — словно ты снаряд в стволе электромагнитной пушки.
Этому испытанию предшествовали два очень трудных месяца. Каждый божий день он появлялся в своем кабинете к шести утра, составлял список сегодняшних дел — порою в сорок пунктов, — а дальше занимался всеми этими делами, иногда до позднего вечера. Вначале приходилось разбираться со всеми проблемами, возникавшими при конструировании системы «Оса»: беседовать с инженерами и программистами, вносить предложения, отдавать указания, координировать работу, принимать решения. Это самая приятная стадия, тебе брошен вызов, и ты отвечаешь на него, решая возникающие технические проблемы. К тому же у него подобрались отличные сотрудники — способные, упорные, каждый со своим бзиком, приходится координировать усилия таких разных и интересных людей, и это тоже интересно.
Затем подошло время изготовления и проверки блоков, вылавливания «клопов» — время самое неприятное для Макферсона, самое раздражающее. Ему не хватало специальных знаний, чтобы сделать на этой стадии что-нибудь существенное и конкретное, оставалось только руководить испытаниями и следить, чтобы все были при деле, — роль, больше похожая на роль Лемона, правда, исполнял ее Макферсон в совершенно ином ключе.