Ну, вроде почти все. Эйб смотрит, как черные ладони Ксавьера принимают красное, измазанное кровью и слизью тельце. Невероятное зрелище. Теперь Ксавьер занялся пуповиной. Он переворачивает ребенка на бок, и тот заходится криком.
— Возьми его, Эйб.
Эйб наклоняется и осторожно берет нечто теплое, влажное, липкое. Ребенок почти ничего не весит, его голова легко умещается в ладони.
— А кровотечение все-таки есть, — тревожно хмурится Ксавьер.
— Эй, вы там что, забыли про меня?
— Все в порядке, леди. Поздравляю вас с новорожденным.
— Что? А чего же ты раньше молчал? — Женщина снова бессильно замахивается на Ксавьера. — Да что ты за врач такой! Слышь — мальчик или девочка?
— М-м-м… — Самому Эйбу подобный вопрос как-то не приходил в голову. — Думаю, мальчик.
— Думаешь? — негодует женщина. Они с Ксавьером смеются. — Послушай, черножопый, кто это у тебя такой, студент, что ли?
— Ладно, — отмахивается Ксавьер. — А в больницу все равно надо. Как вам кажется, вы сможете подержать ребенка, пока мы будем спускать вас во двор?
Женщина кивает и протягивает руки, они пристраивают крохотное существо у нее на груди. Мокрая от пота рубашка, перемазанный ребенок… картинка получается малоопрятная, но тем не менее умилительная.
Лестница узкая, разворачивать носилки трудно, вдобавок приходится разгонять липнущих со всех сторон детей, а тем временем женщина отключается. Она разжимает руки, и ребенок начинает соскальзывать на сторону; Эйбу и Ксавьеру приходится бросить носилки и ловить скользкое тельце, готовое уже перелететь через перила в направлении расставленных внизу мусорных баков. Бух-трах, носилки валятся на Ксавьера, чуть не сшибая его с лестницы; он кое-как удерживается, отделывается ушибленной о ступеньку задницей.
— Да что же это вы, леди, делаете?
— Откуда вы взялись на мою голову? Вы что, убить меня решили? Отдайте моего ребенка!
— Только постарайтесь больше его не ронять. — Ксав возмущен до крайности. — Маленький совет для начинающих мамаш, я даю его вам совершенно бесплатно. Не швыряйте своих детей в мусорные баки, если есть хоть малейшая возможность обойтись без этого.
Дальше все идет без приключений. Носилки засунуты в заднюю дверь фургона, туда же залезает и Ксавьер; Эйб везет их к больнице Святого Иосифа.
— Ты бы поскорее, Эйб, — окликает его Ксав из своей амбулатории. — Тут же кровотечение из таких мест, которые не больно-то залепишь пластырем.
— И не пробуй! — слышит Эйб резкий голос женщины. — Мало того, что подзалетела я с таким вот, вроде тебя, черножопым, так тут еще и ты на мою голову.
— У-гу. Вы бы, мэм, просто полежали спокойно, расслабились. И заткнулись — если, конечно, способны на такой подвиг. А уж я постараюсь сдержать свои низменные страсти.
Из внутреннего окошка высовывается голова Ксава.
— Вот же неблагодарная сука.
— Так ты что, действительно принимал уже роды?
— А разве не видно? Я же работал, как профессиональная повитуха.
— Ясно. А было сегодня что-нибудь из ряда вон выходящее?
— Быстро очень.
— Это тебе кажется, что быстро! — вопит за его спиной женщина.
— Тише, мэм. Поберегите силы.
— Никогда не думал, что это так трудно, — говорит Эйб. — Слышал, конечно, но сам никогда не видел.
— Не думал? Ну, ты совсем салага. Это выжимает их до предела. Вся беда в том, что мозги разрастались у человека куда быстрее, чем щель между ног. Рожать не только трудно, но еще и опасно. Вот тут вроде бы два здоровых человека, а ведь любой из них может помереть, не доехав до больницы. Ты бы, кстати, поторопился.
Они добираются до места, перегружают женщину с ребенком на каталку, волокут их к двери приемного покоя, и тут женщина впадает в чувствительное настроение.
— Я вам очень за все благодарна… — По ее щекам катятся слезы, — и я очень боялась. Простите, пожалуйста, что я все это вам наговорила. Вы совсем не черножопый.
— Н-ну… — неопределенно отвечает Ксав и плотно сжимает губы, чтобы не расхохотаться.
— А как вас обоих звать? Эйб? Хорошо. Ксавьер? Ксавьер? А как это пишется — Ксавьер? Хорошо. Вот я и назову его Уильям Ксавьер Эйбрахам Джефферс, точно, вот так вот и назову. Точно, вот так вот и назову.
Женщину укатили. Эйб и Ксавьер идут в туалет, умываются, возвращаются в приемный покой.
Буквально через несколько минут выходит врач, он сообщает, что женщина в полном порядке, ребенок в полном порядке, никаких проблем не возникает. Ровно никаких проблем.
Если так, можно и уходить. Эйб испытывает какое-то странное чувство, все вокруг кажется не совсем реальным. И он, и Ксав широко улыбаются, словно пара идиотов.
— Так, значит, — говорит Эйб, — Уильям Ксавьер Эйбрахам Джефферс, а?
— Сигары не найдется? — спрашивает Ксавьер. И они начинают смеяться. Они смеются, жмут друг другу руки, лупят друг друга по спине и смеются.
— Ну ты поверил бы этому тогда, когда весь квартал сбежался туда поглазеть?
— Или когда этот парень полетел прямо в помойку?
— Слушай, а ведь смена, считай, почти что кончилась. Пошли-ка выпьем.
Где отметить столь знаменитое событие? Конечно же, в «Пристани», любимой забегаловке Ксавьера. Это в Нижней Санта-Ане, на Четвертой улице. Они пьют пиво, чертову уйму пива, и Эйб понемногу расслабляется, ему приятно почувствовать себя частью того загадочного мира, в который удаляется Ксав после работы, приятно быть принятым в баре для черных — хотя бы и ненадолго и только на правах друга Ксавьера. Ксавьер рассказывает о сегодняшних событиях, и все заведение буквально ревет от восторга; историю начинают пересказывать, оснащать миллионами вымышленных подробностей. «Вы же совсем не черножопый! Ха-ха-а-а-ха-а…»
Эйб и Ксавьер пьянеют. Эйб смотрит на смеющегося Ксава и чувствует ухмылку на собственном лице. Он не видел Ксавьера таким раскрепощенным, пожалуй, уже… да кой черт, вообще никогда не видел. Эйб зажмуривается, пытаясь удержать этот момент, запах дыма и пота, умиротворенное лицо Ксава, грубые голоса его дружков… Остановись, мгновенье.
Нет, не останавливается, конечно же. Хочешь не хочешь, приходится отводить фургон к диспетчерской, после чего Ксавьер едет домой.
А Эйб направляется к Сэнди. На ту же самую бесконечную тусовку, что и всегда, но только сейчас его ликующий подъем лучше согласуется со всеобщим настроением. Утренняя «Лос-Анджелес таймс» вышла с шапкой:
...Наркоадминистрация объявила округ Ориндж
«Наркотической столицей мира»
По какому случаю Сэнди объявил сегодняшний день праздником местного значения. Они с Анджелой разукрасили свою квартиру воздушными шариками, лентами, серпантином, конфетти, флажками, хлопушками и бумажными транспарантами, воспроизводящими исторический заголовок во всех цветах спектра. Подаются — и употребляются — все известные науке наркотики. Сэнди на кухне, он подпевает миксеру, взбивающему солидные количества мороженого, шоколадного соуса, молока и… Эйб не совсем уверен в этом «и», но определенные подозрения у него имеются. «Р-н-н, р-н-н, ррр, р-н-н, р-н-н, ррр!» — поет Сэнди, а затем хватает миксер, разливает холодный молочный коктейль по высоким пластиковым стаканам, сует эти стаканы каждому, кто подходит.
— Выпей вот это! Ты вот эту штуку попробуй! — Зрачки Сэнди расширились чуть не до самых краев радужной оболочки. Увидев Эйба, он протягивает ему стакан. Гладкий, холодный пластик в руке. Сэнди чокается с Эйбом — не стаканом, а прямо миксером: — За труды наши праведные! — и улыбается, сверкает улыбкой яркостью во все бессчетные мегаватты Сан-Онофре. Ну откуда, спрашивается, знает он, что именно сегодня этот тост вполне уместен? Не вчера, не позавчера, а именно сегодня. Еще одна наркотическая тайна. Эйб пьет, пьет большими глотками и вскоре опустошает стакан. Никакого привкуса, кроме шоколада, только какие-то вроде комочки. Что бы это могло быть? Ничего, скоро узнаем. А пока что, на переходный период, нужно бы запустить в глаз, и побольше.
Многие успели уже уторчаться вусмерть, их глаза напоминают круглые черные скважины, рты широко растянуты, словно в попытке передразнить знаменитую ухмылочку Сэнди. Они поскрипывают зубами, подхихикивают, дико оглядываются по сторонам, словно видят некие фантастические формы, прорастающие из самых заурядных стен и потолков, слышь, а это, что ли, да ну и вправду ведь это, как его, сталактит там, что ли? Эйбу просто смешно, но Сэнди преисполнен негодования.
— Только чтобы никто тут не вырубался! Вставайте, на ножки, на ножки, сегодня у нас праздник!
Уторчавшиеся смотрят на Сэнди и ничего не понимают. А может, считают, что и он — деформация потолка, вроде как тот сталактит.
— Э-эй, Джим! Джим! Джим! Джим, голуба, поставь что-нибудь вдохновляющее.
В полном восторге от такого предложения, Джим бросается к запасам древних, потертых компакт-дисков. Сэнди и Анджела покупали их ящиками, не имея даже представления, что там, — к полной радости Джима, копающегося сейчас в этих несметных сокровищах. Эйб смеется, запускает себе в глаза по паре капель «Звонка» и чувствует поднимающуюся по позвоночнику энергию. Их величество Джим, король культурстервятников, прыгает, как воробей, от ящика к ящику и непрерывно что-то говорит, поливает пулеметными очередями своего красноречия людей, явно не разбирающих ни одного его слова. И голова тоже, как птичья, — то неподвижная, а то вдруг резко, без всяких промежуточных фаз меняет свое положение, ну прямо как зяблик, а потом Эйб вдруг замечает, что за Джимом тянется хвост задержанного изображения. Это что же, галлюциноген какой-нибудь, что ли? Ну и ради бога, Эйб не имеет ничего против. Вот же как смешно смотреть на Джима, который проищет теперь подходящий диск до самого утра. Эйбу смешно, но тут появляется Сэнди и хватает Джима за локоть.