Наконец Херефорд кивает, давая понять, что обход закончен.
— Пойдемте, съедим чего-нибудь.
Округ Ориндж — далеко не ровня Манхэттену по части кулинарных изысков, и это гнетет Лемона, желающего произвести на гостя впечатление. Выбор падает на «Штурманскую рубку», небольшой ресторанчик, расположенный у мыса Дана, прямо над гаванью. Херефорд концентрирует свое внимание на салатах и ест с очевидным наслаждением.
— Вот все-таки не умеют этого у нас, в Нью-Йорке. Не знаю даже почему.
За соседним столиком расположились две девушки в купальниках.
— Да, жизнь в Калифорнии имеет свои преимущества, — замечает Лемон, глядя на них. Его сотрапезник чуть улыбается.
Покончив с салатом, Херефорд откидывается на спинку стула.
— Последнее время здесь все чаще происходят нападения на оборонные заводы, — задумчиво говорит он. — Вот вы, что вы об этом думаете?
«Ага. Вот, значит, почему он изучал территорию вокруг опытно-промышленного корпуса».
— Наша служба безопасности интересовалась этими диверсиями и считает их делом рук какой-то мелкой группки местных отказников от военной службы. Версия разрабатывается при постоянном сотрудничестве с полицией. Судя по всему, вредители крайне обеспокоены тем, чтобы никого не убить и не поранить, их акции проводились исключительно против зданий, где отсутствовали люди. Исходя из этого, мы организовали круглосуточное дежурство на заводе, а также патрулирование периметра территории и морского берега. Новые меры предосторожности были оглашены на пресс-конференции и получили широкое освещение в средствах массовой информации.
Херефорд явно обеспокоен.
— И вы полагаетесь на этих психов? А вдруг они ошибутся или попросту изменят свою политику? Да и следуют ли они вообще этому принципу — беречь людей?
— Ну, нам казалось…
— Нет, — уверенно кивает головой Херефорд. — Этих ночных охранников нужно убрать.
— Но…
— Вы слышали, что я сказал. Риск слишком велик. Мне совсем не нравится идея использовать живых людей в качестве щита, особенно когда мы ровно ничего не знаем о противнике. — Он поджимает губы, некоторое время молчит. — Правду говоря, у нас есть все основания предполагать, что здешние диверсии поддерживаются и направляются большой и весьма профессиональной организацией.
Лемон вскидывает брови, сейчас он бессознательно подражает Херефорду.
— Неужели русские?
— Нет-нет. Во всяком случае — не напрямую. Но тут может быть замешан один из наших конкурентов, вернее — его деньги.
Вот теперь уже брови Лемона лезут на лоб самым натуральным образом.
— Да кто же это конкретно?
— Мы еще не совсем уверены. Все связи между звеньями этой организации тщательно законспирированы, пока что нам удалось проникнуть только в самый низший ее уровень.
— Во всяком случае, это одна из компаний, не подвергавшихся еще нападениям.
— Совсем не обязательно.
Заявление неожиданное, Лемону требуется некоторое время, чтобы полностью осознать его смысл. Компания организует налет на своих конкурентов, чтобы помешать их работе и в конечном итоге подорвать их репутацию в глазах ВВС. Затем она атакует сама себя — чтобы очиститься от подозрений. Кроме того, у нее появляется прекрасная возможность избавиться от любых материалов, представляющих потенциальную опасность. Весьма, весьма разумно.
Но если намечаемая жертва узнает о планируемом нападении заранее и у нее есть нечто такое… ну, скажем, программа, столкнувшаяся по тем или иным причинам с крупными неприятностями…
Гипотезу хочется проверить.
— А не стоит ли тогда усилить внешнюю охрану территории? — спрашивает Лемон.
— Нет никакой необходимости. — На лице Херефорда появилась чуть заметная насмешливая улыбка, его, похоже, забавляет непроходимая тупость собеседника. А может, эта улыбка говорит: «Ну вот, дошло наконец по длинной шее»? Трудно сказать. — Мы и так сделали уже все возможное. Страховка у нас в полном порядке, так что остается только ждать и надеяться на лучшее.
Надеяться на лучшее… и убрать из корпуса ночную охрану.
— Так вы… имеется ли у вас какая-нибудь информация о том, что мы можем оказаться очередным…
— …объектом нападения? — пожимает плечами Херефорд. «Вот же черт за язык дернул, разве можно о таких вещах спрашивать в лоб?» — Так, смутные намеки. Полицию они не убедят.
«Но эти глаза, — думает Лемон, — они смотрят сквозь карту Карибского бассейна, застилающую стол вместо скатерти, и они знают. Да, они знают».
Лемон берет со стола бокал с белым пино, пробует. Его фактически посвятили в тайный замысел. С недомолвками, но в очевидной надежде, что все остальное он и сам сообразит. Вполне возможно, что посвятили по крайней необходимости, но все равно это — знак доверия.
Кроме того, появляется надежда — нет, проблеск надежды — на скорое избавление от программы «Шаровая молния» и связанных с ней неприятностей. Неприятностей, грозивших и ему лично, и всей ЛСР. А тут еще страховка… потрясающе. Он допивает бокал и ставит его на стол.
Ни в свободное время, ни на работе Джима ни на минуту не оставляют мысли о Шейле Майер и ее головоломках. Теперь именно эти мысли стали главной частью гнетущей его тревоги. И никуда от них не спрячешься.
Хана много работает, у нее никогда нет времени. Хана работает, а он не работает.
Неохотно, словно из-под палки Джим садится за компьютер и смотрит на экран. Он должен работать, работать по-настоящему, он просто обязан работать. Ну хоть для того, чтобы забыть на время обо всей этой коломуторной жизни, о вечно сосущей тревоге. Причина, побуждающая к работе, — дело десятое, главное — сама работа.
Он сидит и думает о своей поэзии. И вообще — о современной поэзии. Дело в том, что ему не нравится эта самая «современная поэзия». Крикливая, аляповатая, невежественная — и даже гордящаяся своей невежественностью, возводящая эту невежественность в принцип. А главное — неизлечимо поверхностная, сосредоточившая все свое внимание на внешнем облике вещей, на миллионократно множащихся зеркальных изображениях этого облика… Вся современная поэзия — постмодернизм, постмодернизм дряхлый, обескровленный, дышащий на ладан. И начхать ей на его культурстервятничество, ведь прошлое для постмодернизма — лишь звук пустой. Постмодерновую литературу может писать любой из околачивающихся по моллам зомби, да не они ли ее и пишут? Вполне возможно, во всяком случае — если судить по телевизионным интервью нынешних мастеров слова. Нет, нет и еще раз нет. Такое занятие не для Джима.
Но, с другой стороны, — ведь это же его время, он живет в этом времени, о чем же еще писать, если не о «сейчас»? Он живет в постмодерновом мире, от факта никуда не денешься.
На эту тему высказывались двое из наиболее почитаемых Джимом писателей. Альбер Камю, а затем фактически повторивший его слова Атол Фугард — оба они сходятся на том, что нужно быть истинным свидетелем своего времени. Что это — центральная, основная задача любого писателя. Камю и Вторая мировая война, а затем еще уход Франции из Алжира; Фугард и южноафриканский апартеид — они жили в плохое, жестокое время, но это же самое время давало им материал, им было о чем писать, было о чем свидетельствовать!
А вот Джим… Джим обитает в богатейшей за всю историю человечества стране, привет, ну что там новенького, привет, да ничего там новенького… В «Джек-ин-де-бокс» [«Джек-ин-де-бокс» — крупная сеть закусочных.] обслуживают побыстрей, чем в «Макдоналдсе».
Господи ты боже мой, угораздило же меня свидетельствовать о таком местечке.
Но как оно таким стало?
Хм-м-м. Джим задумывается. Не все, конечно же, до конца ясно, но что-то, содержащееся в этом вопросе, подсказывает возможный курс действий. Дает некий подход.
Только сразу же возникает другая проблема: все это уже делали, и делали много раз.
Это вроде как случай в Калифорнийском университете, когда преподаватель английской литературы дал студентам — в том числе и Джиму — задание пойти погулять на травке и написать стихи про осень. Вот и прекрасно, подумал Джим. Во-первых, где мы живем? В округе Ориндж. В таком случае, что такое для нас осень? Футбольный сезон. Серфинг. Кроме того, он где-то читал, что у Третьей симфонии Брамса осеннее настроение, а еще где-то — что у Псалмов Давидовых осенний ритм. Вот и ладушки, так что такое, значит, осень? Третья симфония Брамса! Псалмы! Утратив бесконечное разнообразие природного мира, неизбежно оказываешься в такой вот наезженной колее, если не одной, то другой. Ладно, возьмем эти заготовки и попробуем что-нибудь из них слепить.
Третья Брамса.
И «Рэмз» [«Рэмз» — известная футбольная команда.] на экране.
Я прочитал в Псалмах,
Что мы — лишь агнцы,
Надевшие гидрокостюмы.
Полет на осенней волне.
А что, вполне. Вот только затем преподаватель вытаскивает томик Китса и читает вслух его «Осень». М-м-да. Такие вот, значит, дела. Так что возьми-ка ты свое творение и засунь его в то место, где ему самое место. А заодно вычеркни эту тему из списка возможных, она уже исчерпана. Ну и что, ну и слава тебе господи! Да у нас в ОкО эта тема и так практически отсутствует.
Оно бы и не страшно, только вот если продолжить этот процесс, от списка возможных тем не остается ровным счетом ни-че-го! Все они либо исчерпаны великими литераторами прошлого, либо напрочь отсутствуют в ОкО. А чаще всего — и то и другое сразу.