Склоны сближаются, становятся почти отвесными, узкая — двоим не разойтись — тропинка карабкается вверх круче и круче. Сырой, прелый запах; судя по всему, солнце редко достигает дна этого каньона. Затем склоны становятся ниже, исчезают, и впереди открывается небольшой, заросший дубняком амфитеатр. Хана и Джим поворачивают назад, влезают на один из склонов, под которым недавно проходили, и оказываются на самом верху холмистой гряды. Отсюда открывается вид на усыпанный огнями Моджеска-Каньон; в противоположном направлении, на востоке, длинной, размытой полосой света проглядывает пятнадцатая магистраль, там уже округ Риверсайд.
— Вот это да. И вправду далеко видно. Ты часто сюда ходишь?
Джиму кажется, что по губам Ханы скользнула улыбка, но он не уверен — в темноте ее лицо почти неразличимо.
— Нет. Довольно редко. Ты погляди сюда. — Хана подходит к высокому развесистому дубу. — Это качельное дерево. Кто-то привязал к концу одного из верхних сучьев веревку. Нужно взяться за нее… — она берет двумя руками толстую веревку, на конце которой вывязан большой узел, — потом отходишь подальше, вверх по склону, а потом…
Хана бежит вниз, взмывает над каньоном, разворачивается в воздухе, летит назад, касается ногами земли, пробегает немного и останавливается.
— Здорово! А я, можно я попробую?
— Конечно. Тут можно двумя способами — или бежишь прямо и возвращаешься тоже прямо, или начинаешь под углом, наружу от дерева, описываешь круг и приземляешься по другую сторону ствола. Но в этом случае нужно бежать очень быстро, иначе не получится.
— Понятно. На первый раз я ограничусь первым вариантом.
— Весьма разумно.
Джим берется за веревку, разбегается и прыгает. Темно, тихо, только воздух свистит в ушах. Полет замедляется, короткое зависание в самой дальней точке траектории, ощущение чего-то похожего даже на невесомость и — назад, все быстрее и быстрее. Потом под ногами Джима снова оказывается земля, короткая пробежка, все.
— Потрясающе! Фантастика! Я хочу еще раз.
— Тогда будем по очереди. Сейчас я.
Хана отбирает у него веревку, делает несколько быстрых шагов, отталкивается. Темный силуэт, плывущий в пространстве, волосы, развевающиеся на фоне звездного небосклона, скрип трущейся о сук веревки — и вот она несется прямо на Джима, летающая женщина, возвращающаяся из ледяных глубин космоса.
— Ух! — Джим подхватывает Хану, на мгновение крепко сжимает.
— Ой. Прости, пожалуйста, я нечаянно. Взяла, наверное, немного в сторону.
И снова очередь Джима. Странно, но настоящая радость неизменно вызывается чем-то очень простым, элементарным (а задумывался ли я об этом раньше?). Веревка длинная, полет продолжается нескончаемо долго. И не вздумай, говорит себе Джим, прикидывать, сколько он продолжается. Какая разница. Не надо никаких секундомеров, никаких рекордов дальности и прочей чуши.
После нескольких прямых полетов Хана отходит подальше, бежит влево, отрывается от земли и летит по кругу; медленно вращаясь на конце невидимой в темноте веревки, она пересекает небо слева направо и приземляется по другую сторону дуба. Плавание вокруг мыса Горн. Выглядит очень красиво и заманчиво.
— Я тоже так попробую.
— Давай. Только разбегайся посильнее.
Джим старается «посильнее», в результате чего покидает землю, так и не сделав последнего, решающего толчка. Ну ладно, как вышло, так и вышло. Вращаясь, словно планета вокруг своей оси, он описывает круг; наполненные тишиной секунды тянутся бесконечно долго, это что-то вроде полета во сне. На обратном пути Джим разворачивается лицом к земле и с ужасом замечает, что дерево, похоже, окажется… ох ты.
Сделав поистине героическое усилие, он чуть-чуть сворачивает и врезается в ствол — слава богу, что не прямо, а наискось. Он валится, оглушенный, на землю.
И лежит навзничь, посреди кучи дубовых листьев.
— Джим, ты цел? — испуганно наклоняется подбежавшая Хана.
Джим притягивает Хану к себе и целует — к крайнему удивлению их обоих.
— Да, теперь вижу, что цел.
— А я вот не уверен… — Он целует ее снова. И правда, добрая половина тела ноет. Правое ухо, правое плечо, ребра, крестец, бедро — все они громко жалуются на жестокое с собой обращение, но Джим игнорирует их вопли и еще сильнее сжимает Хану. Эти поцелуи оказываются первыми в долгой последовательности. Руки Ханы пробегают по телу пострадавшего — мягко, осторожно, словно проверяют, весь ли он здесь, на месте. Джим отвечает тем же, и поцелуи становятся все более страстными.
Они лежат в большой куче листьев, скопившейся между двух толстых, выступающих над твердым грунтом корней. Листья, трава, всякое-разное — лучше, пожалуй, не всматриваться чересчур внимательно. Сухие, пыльные листья громко шуршат. Теперь Джим и Хана лежат рядом, бок о бок; очень темно, Джим едва различает ее лицо — и ровно ничего больше. Отсутствие визуальной стимуляции, образа, непривычно и сбивает с толку. Однако выражение лица Ханы… вся застенчивость куда-то исчезла, сменилась легкой, удовлетворенной улыбкой… в ушах Джима колотится кровь, с его кожей что-то случилось, все ощущения приобрели невероятную остроту и отчетливость. Твердая, неровная земля под уцелевшим боком, ноющая боль и холод ночного воздуха — в пострадавшем, треск и шуршание листьев, руки Ханы, ее губы — господи, да когда же это было, чтобы самый тебе обыкновенный поцелуй… И это она здесь, Хана Штеентофт, и нет в ней больше никакой отстраненности, и вся ее углубленность в себя развернулась, выплеснулась наружу, на него, на Джима, и их дружба неожиданно расцвела, словно японский бумажный цветок, коснувшийся воды. Невероятно! А то, что потом — еще невероятнее. Джим буквально оглушен силой и остротой ощущений, в одну из кратких пауз он сообщает это Хане, и та смеется: «Ты бы поосторожнее, а то ведь в привычку войдет — не сможешь этого, не стукнувшись сперва головой обо что-нибудь твердое».
— А и вправду ведь странно. Можешь ты себе такое представить? Вступить в интимные отношения… ой, прости, пожалуйста.
— Сейчас же встань, разбегись и стукнись головой о стенку.
— Будет сделано… ну вот, я готов.
— Я буду делать это только с тобой, — говорит Джим, когда они устали смеяться и затихли. — Ты меня поймешь.
— Ты будешь делать это только со мной? — Быстрая, лукавая улыбка, прильнувшее к нему тело…
— Да.
Засыпают они вместе, плотно прижавшись друг к другу, однако просыпается Джим в одиночестве — Хана уже сидит за своим низким столиком и рисует. На ней мешковатый свитер и армейские брюки. Джим смотрит на ушедшую в работу, не замечающую ничего вокруг Хану, на ее взлохмаченные волосы, толстоватые ноги… Ее безразличие к своей внешности, то, что она никогда не смотрит тебе в глаза, а только в сторону — ведь это не застенчивость. Что-то не совсем понятное, находящееся с застенчивостью в некоем отдаленном родстве, — но не застенчивость. Хана встает и идет на кухню, она проходит мимо зеркала, даже в него не взглянув. Джим вскакивает, подбегает к ней, крепко стискивает. Хана смеется.
— Ну так что же? — говорит она после завтрака. — Когда же я удостоюсь чести почитать что-нибудь твое?
— Н-ну, понимаешь… — Джим в полной панике. — Ну вот честно, нет у меня ничего законченного.
Легкая гримаса Ханы заставляет его зябко поежиться. Она считает меня дураком. Думает, не вешаю ли я ей лапшу про свои стихи, называю себя поэтом, чтобы девиц охмурять было проще, а сам двух строчек подряд написать не могу. Джиму кажется, что он отчетливо читает все эти мысли на лице Ханы. Да нет же, нет, все не так! Но он и вправду перепуган. Стихи есть, но они же такие тривиальные, да и сколько их там… Показать их Хане — только уронить себя в ее глазах. Но ведь и все мои отговорки и запирательства — по ним же все понятно. Более того, Хана может решить, что положение еще хуже, чем есть на самом деле. Джим в полной растерянности, но, по счастью, неприятная для него тема больше не поднимается.
Зато он взахлеб рассказывает о подвигах и свершениях своих друзей. О ночном серфинге Таша. О безлюдном небоскребе Хэмфри, да о чем угодно.
— А когда же я увижу этих твоих поразительных друзей? — спрашивает через некоторое время Хана. Глядя, естественно, в пол.
Джим запинается и сглатывает. Ведь его же, считай, спросили — стану ли я частью твоей жизни? И, ясное дело, Джим очень хочет, чтобы Хана стала частью его жизни, он и думать позабыл про какие-то там свои сомнения и отговорки. В чем там они были? Ее одежда, ее внешний вид? Чушь собачья.
— А вот у Эйба сегодня как раз небольшая тусовка. Родители уезжают и оставляют дом в полном его распоряжении. Пошли?
— Пошли. — Хана поднимает глаза и улыбается.
Улыбается и Джим — хотя он прекрасно помнит, что там будет и Вирджиния, не наверняка, но скорее всего. А также еще пара дюжин других идеальных образчиков Современной Калифорнийской Женщины. Но ему все это до лампочки, говорит он себе. До синей в крапинку лампочки.
Однако вечером, когда Хана подходит к его машине в тех же армейских штанах, орнаментированных поллоковской [Джексон Поллок (1912—1956) — американский художник-абстракционист.] россыпью пятен краски, и в тяжелом темно-коричневом шерстяном свитере — это не тот, что был на ней вчера, но родной его брат, — Джим непроизвольно морщится. Потом он замечает, что Хана вымыла голову и причесалась — не совсем еще высохшие волосы даже немного курчавятся — потрясающим, как кажется Джиму, образом. Но, если так уж сказать, кому какое дело, кто как выглядит? Уж во всяком случае, не ему. Ему на это начхать. Ему начхать на это с высокой колокольни. Джим выкидывает все мысли о внешности Ханы из головы, открывает перед ней дверцу машины, захлопывает, и они едут к Эйбу.