— Выворачивай на полосу.
— Пытаюсь, только не могу же я взять вот так и посшибать всех этих мирных граждан, неловко как-то.
Эйб включает все свои бортовые огни, сейчас машина мигает чуть не на двух десятках частот одновременно, должно бы вроде пронять этих чертовых водителей, но вот те хрен, в сплошном потоке — ни щелочки.
— Они что, принимают нас за новогоднюю елку? — с ненавистью говорит Ксав; высунувшись из окна, он яростно — и безуспешно — машет водителям проезжающих мимо машин. — А ты попробуй все-таки втиснуться.
Эйб глубоко вздыхает, включает зажигание, подает фургон вперед и направо. Ксавьер кроет упрямых идиотов последними словами, безнадежно машет рукой и поворачивается к Эйбу:
— Ну, давай.
Эйб зажмуривается и выезжает на полосу, ежесекундно ожидая услышать хруст металла. Вроде пронесло. Обогнув застрявшую машину, он возвращается на обочину и дает полный газ, плотно прижимаясь к боковому ограждению, чуть не обдирая об него борт. Ксавьер снова высунулся из окна, он благодарно машет водителю пропустившей их машины.
— Мы заняты предельно опасной работой, — заявляет он, тяжело плюхаясь на сиденье. — Каждая попытка проехать к месту назначения сопряжена с большим риском случайного соударения.
Эйб поет — а точнее орет — последнюю строчку сочиненной ими «Оды Фреду Сполдингу»:
И скорость впредь он никогда не пре-вы-шал!
Ксавьер подхватывает, они несутся по узкой обочине со скоростью восемьдесят миль в час и хохочут, хохочут, как сумасшедшие. Руки Эйба вцепились в баранку, ладонь Ксава, сжимающая микрофон, не похожа на негритянскую, сейчас она бела, как у самого белоснежного белого.
— А ты слышал, — спрашивает Ксав, — последний анекдот про Фреда Сполдинга? Фред видит впереди эту самую опору виадука, оборачивается к окошку и кричит санитару: «Скажи пострадавшему, что ему осталось совсем недолго».
Эйб хохочет.
— А еще, как он просит пострадавшего дать определение, что такое непруха.
— Да, точно. Или как он его спрашивает, а бывает ли, чтобы по одному полису платили одновременно две страховые премии.
— Или еще он спрашивает: «У тебя есть страховка?», а пострадавший говорит: «Нет». А Фред ему кричит: «Да ты не волнуйся, это, собственно, и не важно».
Ну все. Один готов. Ксавьер роняет голову на приборную доску, все его тело дрожит от хохота.
— Жаль, что я послушал их и застраховался. Это сколько же приходится платить, ты себе просто не представляешь.
— А ты не забывай, что страховка — она вроде пари, и на великолепных условиях.
— Во-во. Помрешь во цвете лет, и страховая компания скажет: «Поздравляем вас, вы выиграли».
Он снова смеется — к большой радости Эйба.
— Ну а если ты проиграл пари, — заключает Эйб, — опять удачно, значит, ты еще жив.
— Точно.
Они подъезжают к Натвуду, оставляют трассу и летят на запад, по Колледж-авеню, мимо магазинов и ресторанов, книжных лавок и прачечных, выросших вокруг фуллертонского филиала Калифорнийского университета. Пешеходы поворачивают головы, машины испуганно бросаются в медленный ряд или даже на свободные парковочные площадки. Не все водители достаточно расторопны, некоторые из них едва успевают выскочить из-под радиатора мчащегося фургона, и Эйб ежесекундно вздрагивает. Он рассекает этот металлический поток, как Моисей — Красное море. Теперь окружающие машины едут гуще и медленнее, впереди — пробка, в мозгу Эйба вспыхивает красный стоп-сигнал. На перекрестке — попеременные вспышки красного и синего света, там стоит машина депов.
— Нужны кусачки, — поднимает голову Ксав; последние минуты он непрерывно говорил по радио. — Кодовый номер шесть.
Эйб судорожно втягивает воздух, в его ушах отдаются частые, громкие удары пульса. Последние десятки метров приходится ехать по тротуару, затем фургон снова переваливает через бордюр, пробирается среди застрявших машин и прибывает на МЕНС.
Вот они, три штуки. ЧТВК, что-то в кремнии. А может — сочетание аппаратурной неполадки с ошибкой человека. По Колледж-авеню был, видимо, зеленый, а этот грузовик рванул по Натвуд на красный, ну и саданул одну из машин левого ряда прямо в бок, та отлетела, впилилась в машину из правого ряда, и тут ее снова догнал грузовик. Дальше все три машины летели вместе, по дороге они сшибли светофор и столб силовой линии. Обе легковушки искорежены до неузнаваемости, особенно средняя, расплющенная в блин. Меньше всех досталось водителю грузовика, но и он в довольно плачевном состоянии; сам виноват, нужно пристегиваться.
Эйб уже выскочил на мостовую и бежит, разматывая за собой кабель, к смятым машинам; стоящие там депы смотрят на него и отчаянно машут руками, наверное — торопят. В средней машине кто-то есть, а тут болтаются порванные силовые провода, дождем сыплются искры, того и гляди несчастных пострадавших саданет, для полной радости, электричеством.
В средней, наиболее покалеченной машине две девушки. На водительском месте — очевидная СНАМП, ей никакая помощь не нужна; Эйб сразу начинает проделывать отверстие в крыше, чтобы добраться до пассажирки. Точные, осторожные движения рук — и лезвия впиваются в металл, хруст, скрежет и визг разрезаемой стали заглушают стон девушки, сидящей рядом с безвольно обвисшим телом своей подруги. Ксавьер проскальзывает сверху в машину и берется за работу, одновременно отдавая Эйбу быстрые, точные приказания. «Прорежь посередине еще полтора фута, потом отогни кверху. Сильнее. Порядок, теперь вырезай кусок стенки рядом с задней дверью, мы ее там протащим».
Пострадавшая — совсем еще молоденькая девочка, ярко-желтые блузка и брюки испещрены пятнами красной, невероятно яркой крови. Ксавьер и полицейские подхватывают носилки, бегут с ними к фургону, а Эйб пролезает в разбитую машину, чтобы удостовериться в смерти водительницы. Он перегибается через пропитанный кровью подголовник сиденья…
Лилиан Кейлбахер. Восковая бледность лица, кровь на разбитых губах, белокурые, отброшенные назад волосы. Она, точно она, нет ни малейших сомнений. Грудь смята, вдавлена. Мертвая. СНАМП, очевиднейший случай. Но ведь это — Лилиан. Точнее — ее тело.
Эйб ошеломленно пятится, вылезает из машины. «Тойота банши», отмечает какая-то часть его мозга, миниатюрная спортивная модель, самая популярная среди подростков. Он почему-то оглох, видит толпу зевак, окружившую место аварии, видит проезжающие мимо машины — и ровно ничего не слышит. А как было тогда с Ксавьером, он же весь покрылся потом, впал в самую настоящую истерику и никак не мог потом успокоиться. И все потому, что перевернул в машине мертвого мальчика и вдруг — на одно только мгновение — увидел лицо своего сына. Нужно посмотреть ее документы и убедиться точно. Эйб делает движение в сторону машины — и тут же останавливается. Да нет, чего там придумывать, это же точно она. Она. Медленно, как-то осторожно, он отходит в сторону и садится на бровку тротуара.
— Эйб! Да куда же спрашивается… Эйб! Ты что тут делаешь? — Ксавьер присел на корточки, тормошит Эйба за плечо. — Что-нибудь не так?
Эйб поднимает голову, тупо глядит на Ксава.
— Я ее знаю. Погибшую. — Говорит он с видимым трудом, хрипло. — Старая наша знакомая. Лилиан. Лилиан Кейлбахер.
— Ох, господи… — Лицо Ксавьера страдальчески морщится, Эйб не может смотреть на него и отводит глаза. — Но все равно нужно ехать, вторая еще жива. Пошли, Эйб. Поведу машину я, а ты работай сзади.
У Эйба есть необходимая медицинская подготовка, однако он не может заставить себя войти в заднюю дверь фургона.
— Нет, не могу. Лучше я поведу.
— А ты точно сможешь?
— Поведу я!
— Ладно. Только поосторожнее. Поедем в анахеймскую больницу.
Эйб садится в машину. Пристегивается. Запускает двигатель. В голове полная пустота; в какой-то момент он обнаруживает, что впереди уже виден съезд с трассы, ведущий к анахеймской больнице, но от поездки не осталось ровно никаких воспоминаний, просто был там — оказался здесь. Из окошка высовывается голова Ксава.
— Эта, похоже, выкарабкается. Вон туда, делай там левый. Травматология с той стороны.
— Знаю.
Ксавьер замолкает. Эйб подъезжает ко входу травматологического отделения и тормозит. Но не выходит из кабины, а сидит и слушает, как Ксавьер и местные санитары выкатывают носилки, заносят их в двери больницы. Перед ним со страшной отчетливостью стоит мертвое лицо Лилиан, ее остановившиеся глаза… Глаза смотрят на него — и сквозь него, куда-то очень-очень далеко… Эйбу трудно дышать, желудок болезненно сжимается. Он снова проваливается в пустоту.
— Подвинься, Эйб. — Дверца кабины открыта, в ней лицо Ксава. — Садись справа, давно я эту таратайку не водил.
Эйб отстегивается, передвигается на пассажирское сиденье, снова пристегивается; Ксавьер выводит фургон на улицу. Он искоса смотрит на Эйба, хочет, похоже, что-то сказать, но молчит.
Эйб судорожно сглатывает. Миссис Кейлбахер, самая, наверное, симпатичная из подружек матери. Ведь нужно ей сообщить. Он представляет себе телефонный звонок, незнакомый официальный голос, это миссис Мартин Кейлбахер? Вам звонят из фуллертонской полиции… Эйб громко скрипнул зубами. Никто, никто и никогда не должен получать таких телефонных сообщений. Уж лучше услышать от… да от кого угодно. Все что угодно, только не это. Он глубоко, словно перед прыжком в воду, вздыхает.