В таком муравейнике оторваться от преследования — плевое дело. «Это в каких же коробках мы живем! — думает Джим. — Коробки и коробочки! Вот и Проспект, теперь они в жизнь меня не найдут». Полицейские машины, одна за другой, мчатся в Тастин, к местам сегодняшних ночных происшествий. Что, беспокойная выпала смена? Джима охватывает почти непреодолимое желание выбежать на улицу и закричать: «Я, это я сделал! Это я сделал!» Он даже выходит на мостовую, но затем в ужасе отскакивает, прячется в густую тень. Его бьет крупная, неудержимая дрожь. А что там делают эти пешие, без машины, люди? Это странно, ненормально, нужно бежать. К «Шевроле» своему лучше и не приближаться, общественный транспорт свелся почти к нулю еще до его рождения, на своих двоих далеко не уйдешь. Коротко хохотнув, Джим пробует остановить попутку. Вскоре он бросает бесполезное занятие, ни одна машина не останавливается, да и не остановится — кто же это в наше время берет пассажиров? Да и куда, собственно, ему ехать? Неспешной рысцой Джим добегает до Семнадцатой улицы, у него начинает сбиваться дыхание. Теперь в Тастин, потом Ньюпорт, потом Редхилл. Время от времени он подбирает увесистые камни и швыряет ими в окна встречающихся по пути риелторских контор. Совсем уже готовый повторить тот же номер с каким-то банком, он вспоминает об охранных системах. Сколько их стронуто за последние часы? Десятка два, не меньше. А что, если в этот самый момент компьютеры отслеживают его путь, предсказывают его беспомощные метания?
Проезжающие мимо люди оборачиваются, пешеход — это подозрительно. Нужна машина. Без машины ты прикован к месту, беззащитен. И куда теперь деваться? Неужели я действительно здесь, действительно совершил все эти дикие поступки? Неужели и вправду попал в такое дикое положение? Джим подбирает ржавый колпак от автомобильного колеса, запускает им в витрину «Джека-ин-де-бокс». Красиво летел; к сожалению, витрина не раскололась, а только треснула. Но это — все равно что разворошить осиное гнездо; на улицу вываливается толпа продавцов и покупателей, заметив Джима, они бросаются его ловить. Джим ныряет в ближайший проход между многоквартирными домами, начинает петлять в путанице дворов и закоулков. Спотыкается о велосипед, поднимает его — с твердым намерением украсть: какое ни есть, а все же транспортное средство — и тут же бросает, встретив укоризненный взгляд приклеенного к рулю Микки-Мауса.
И вдруг — чудо. В том же самом Редхилле, чуть южнее, его догоняет автобус. Невероятно! Джим машет рукой, платит, садится. Кроме него и какой-то пожилой женщины, в салоне ни души.
Автобус идет до Фэшен-айленда, и всю дорогу Джим пытается — совершенно безуспешно — отрегулировать свое дыхание. И все больше и больше злится на самого себя. «Ну и что же, — думает он, — значит, выйду я сейчас на улицу и сотворю какую-нибудь очередную глупость, так, что ли? По какому случаю разозлюсь еще сильнее и сделаю еще большую глупость!» Покинув автобус, он направляется в Фэшен-айленд, к японскому саду, состоящему из пластиковых бонсаев и самых настоящих — а к тому же и красивых — камней. Камней размером с бейсбольный мяч. Разодрав несколько пластиковых деревьев в клочья, Джим берет по булыжнику в руки и прямым ходом двигается к «Буллоку» и «Машину». За огромными витринами — комнаты, в которых сотня бедняков могла бы прожить пять сотен лет. А там — хромированные вешалки с рядами радужно расцвеченной одежды. Джим уже нацелился, чтобы швырнуть оба камня одновременно, но тут сзади раздается удивленный вскрик, кто-то хватает его поперек корпуса и поднимает в воздух.
Джим отбивается, как бешеный, как берсерк, он пытается ударить невидимого противника камнями — камни стукаются друг о друга и падают; он пинается, извивается, брызгает слюной…
— Джим, Джим, успокойся. Отдохни. Это — Таши.
Джим расслабляется. Более того, когда Таши ставит Джима на пол и отпускает, тот чуть не падает. Оправившись от секундного обморока, он подбирает один из своих метательных снарядов и намеревается швырнуть его в витрину, но Таши решительно прекращает это безобразие, берет оба булыжника и закидывает их в изуродованный садик.
— Господи, Джим! Что это с тобой?
Джим садится на пол, его колотит. С дыханием совсем плохо — после каждого вдоха и выдоха все тело пронизывает острая боль.
— Я… я… — Он пытается сказать присевшему на корточки Ташу нечто важное, но не может.
Таш кладет руку ему на плечо:
— Успокойся. Теперь все хорошо.
— Нет, не хорошо, не хорошо! — Он опять близок к истерике. — Не хорошо!
— Ладно, будет тебе. Успокойся. У тебя что, неприятности?
Джим кивает.
— Пошли тогда ко мне, чтобы ты не маячил тут, у всех на глазах. Пошли. — Таш помогает ему встать.
Вверх по ярко освещенному тротуару круто поднимающейся улицы; и слева, и справа — темнота, Ньюпорт-Хейтс давно уснул.
Навстречу едет полицейская машина; завидев ее, Джим съеживается от страха.
— Да какого хрена там с тобой стряслось? — качает головой Таш.
На его верхотуре темно и тихо; немного придя в себя, Джим начинает говорить. Заикаясь и запинаясь, он описывает свои приключения, точнее — последнюю, самую малую их часть.
— У тебя все дыхание сбилось, — замечает Таш. — Закапай эту штуку.
Он протягивает Джиму пипетку «Калифорнийского зноя» и начинает думать.
— Ну ладно, — решает он наконец. — Я и так, и так собирался устроить прощальную прогулку. А тебе, похоже, стоит на какое-то время убраться из этого города. Чего вскакиваешь, садись! Садись, говорю! Так вот, я прихвачу второй спальник и соберу для тебя рюкзак. Мало еды, но мы прикупим утром, в Лоун-Пайне. А ты сиди тихо.
Джим сидит. Да он, пожалуй, ни на что большее сейчас и не способен.
Через час рюкзаки собраны. Один из них Таши надевает на Джима; прихватывает другой, после чего они спускаются, садятся в крохотную машину Таша и въезжают на трассу.
Скрючившись на пассажирском сиденье, Джим смотрит на потоки красного-белого, красного-белого. Аутопия во всей своей красе. Узел, в который скрутило его желудок, начинает медленно, миллиметр за миллиметром, расслабляться. Дыхание делается ровнее. Где-то после Лос-Анджелеса он судорожно вздрагивает:
— Господи, Таш, я же ночью такого натворил — не поверишь.
— Да уж точно.
Джим начинает рассказывать.
— Но почему? — раз за разом восклицает Таши. — Почему?
И раз за разом Джим отвечает:
— Не знаю! Я и сам не знаю!
Высокогорная пустыня к северо-востоку от Лос-Анджелеса, машина едет по темной, безлюдной дороге, и только здесь Джим заканчивает свое повествование. И тут же забывается беспокойным, с дрожью и метаниями, сном.
(А тем временем в море вышла маленькая лодка; слегка покачиваясь на волнах, она бесшумно приближается к обрыву мыса Риф-Пойнт. Когда лодка подходит к цепочке рифов, берег оживает; все вокруг заливает слепящий свет прожекторов, искрами вспыхивает черная вода. И тут же раздается гулкий, раскатистый удар.
Не более чем предупредительный выстрел. Но двое, сидевшие в лодке, беспрекословно подчиняются гремящему из динамика голосу; они встают, закладывают руки за голову. В их глазах — полный ужас, сейчас они похожи на изображенных Гойей повстанцев, которых расстреливают солдаты…)
Джим открывает глаза; за окнами машины Алабама-Хиллз [Алабама-Хиллз — невысокие холмы к востоку от Сьерра-Невады. Никакого отношения к штату Алабама не имеют.], дорога петляет по Оуэнс-вэлли. В этот предрассветный час старейшие в Северной Америке скалы выглядят странно и тревожно, огромные округлые валуны диким, невероятным образом взгроможденные друг на друга. Чуть дальше в темно-индиговое небо вздымается черная стена, восточные склоны Сьерра-Невады. Таши слушает японскую пентатоническую музыку, прихотливые переборы флейты, сопровождаемые звяканьем какого-то восточного струнного инструмента; он не спит, но весь ушел в какой-то свой, далекий, внутренний мир.
За окном появляется придорожный поселок Индепенденс, чудом сохранившийся осколок прошлого века; здесь Таши выходит из машины.
— Нам нужна еда.
Они останавливаются у круглосуточного магазинчика, покупают хлеб, сыр, шоколад. Таши идет в самую настоящую телефонную будку, прикрывает за собой дверь, куда-то звонит. Музей, да и только. Покинув будку, он задумчиво кивает, чему-то улыбается.
— Поехали.
Они сворачивают на запад, дорога сразу же углубляется в горы.
— Тут есть небольшая заморочка, — сообщает Таш. — У нас только одна лицензия, так что пробираться нужно осторожно, а то еще нарвешься на кого не надо.
— А что, для похода по горам нужна лицензия?
— Да, конечно. Их дают в Тикертоне. — На лице Джима отражается полный ужас, и Таш смеется. — Вообще-то это даже хорошо придумано. Но иногда бывает некстати.
Дорога тянется вдоль глубокой расселины, по дну которой бежит ручей. Склон крутой, и машина тащится совсем медленно. Цветы и кустарники Оуэнс-вэлли сменились соснами. В ушах закладывает от высоты. После нескольких поворотов они окончательно теряют долину из виду. Ветер, дующий в открытое окно машины, становится все холоднее. Подъехав к разветвлению, Таши останавливается, сводит машину с магнитной дорожки, включает аккумуляторы и немного отъезжает по ведущей влево грунтовой дороге.