В конце концов Таш находит рядом с ручьем плоский песчаный пятачок и объявляет его местом привала. Рюкзаки летят на землю.
Можжевеловые кусты, пять или шесть.
На западе — неоглядная даль.
Гранитный столб, вырастающий из тени.
«Столп общества», — говорит Таши.
На востоке хребет, через который они сегодня перешли;
край его пылает.
Дрожащий оранжевый свет; последние лучи заката.
Каждая скала высвечена, прорисована.
Каждый момент долог и тих.
Негромкий голос ручья бормочет и бормочет.
Светлая, синяя вода среди тяжелых теней.
Две крошечные фигурки, бесцельно бредущие.
О-о-о! О-о-о! О-о-о!
Воздух сам изливает медленный свет.
И ты жил здесь вечно.
— А как насчет поесть? — спрашивает Таши. Он сидит, облокотившись о свой рюкзак.
— Само собой. А костер разложим? Под этими кустами есть хворост.
— Ограничимся плиткой. В Сьеррах не так много топлива, чтобы раскладывать костры, во всяком случае на такой высоте.
Они вынимают маленькую газовую плитку и готовят японскую лапшу. Когда Джим варит свою порцию, он, конечно же, сшибает котелок, а когда подхватывает его, чтобы спасти лапшу, то обжигает левую руку.
— Ой! — Пальцы засунуты в рот. — Ладно, ничего страшного.
Таши захватил палатку, но ночь такая ясная, что решено ее не разбивать; они расстилают на песке матрасы, разворачивают спальные мешки, залезают в них и — наконец-то! — ложатся.
Луна на востоке, прячется за хребтом, но отблески ее света от ближних гор наполняют пространство бесконечным разнообразием теней, придают ему монохромную глубину. Журчит ручей. Все небо в звездах; Джим никогда не видел их столько, никогда и не подозревал, что их так много. Гораздо больше, чем спутников и боевых отражателей.
Дыхание Таша становится медленным и ровным, он спит.
Джиму никак не спится.
Он оставляет тщетные усилия, садится, закутавшись в спальник, смотрит… Появившиеся было мысли о прежней — там, внизу, — жизни мгновенно и с позором изгнаны. Здесь, в горах, мозг не хочет касаться бредовых проблем ОкО. Не может о них думать.
Скалы. Темные силуэты кустов, на фоне звезд качаются черные иглы. Лунный свет на крутых изрезанных склонах, вырисовывающий мельчайшие детали. И Джим… Джим не знает, о чем думать. У него саднит и ноет чуть не в дюжине различных мест. Но и это кажется частью гор, одним из компонентов разворачивающейся сцены. Его чувства перенапряжены, у него кружится голова от стараний вобрать в себя все это вместе, сразу — и музыку катящейся по камням воды, и ветер в сосновых иглах, и огромную, поразительно сложную картину белого гранита, испещренного гравюрными штрихами трещин, далекие громады залитых лунным светом гор… Он не знает, о чем думать. И вобрать все это невозможно, старания тщетны, мурашки по коже — вот и весь результат. Кому же под силу такая огромность?
Но впереди еще вся ночь, он может смотреть, и слушать, и снова смотреть… Со странным, наполняющим все тело и рвущимся наружу экстазом Джим осознает, что эта ночь будет самой долгой ночью в его жизни. Каждый ее момент, тихий и длящийся, будет потрачен на открытие мира, о существовании которого он раньше и не догадывался, на открытие — дома. Он считал этот дом давно утраченной мечтой, но вот он, здесь, в Калифорнии, такой же реальный, как камень под расшибленной намедни задницей. Джим стучит по граниту ободранными костяшками пальцев. Скоро из-за хребта выйдет луна.
На следующее же утро после устроенного Джимом погрома из Нью-Йорка прилетел Дональд Херефорд. Вертолет, стоявший наготове в аэропорту Джона Уэйна, доставил его прямо на территорию ЛСР. Херефорд вышел на бетонку, не ожидая, пока остановятся лопасти, и ничуть под ними не пригибаясь.
— Что тут у вас случилось? — резко спросил он, глядя не на Лемона, а в сторону опытного завода. Лемон осторожно прокашлялся.
— Было совершено нападение, но у них, как я понимаю, что-то вышло не так. Почему — непонятно. Уничтожена вывеска у въезда в парковочный гараж. Ну и… еще мы поймали двоих парней, которые подошли к берегу на лодке, но у них ничего такого не оказалось, так что…
Чувствуя себя до крайности глупо, Лемон ведет Херефорда с вертолетной площадки вокруг опытного завода, а затем — к воротам. Шесть круглых металлических столбиков, вокруг каждого — затвердевшая лужа синего пластика. До прошлой ночи здесь красовалась вывеска «ЛАГУНА СПЕЙС РИСЕРЧ». Чушь собачья.
Два эксперта из ФБР заняты сбором улик.
— Похоже, пара «Москитов», точно таких же, какими атаковали в последнее время ваших коллег, — сообщает один из них. — Производство «Харриса», заряд «Стикса‑90».
Херефорд цокает языком, становится на колени, с любопытством трогает изуродованный пластик. А затем ведет Лемона назад, к вертолетной площадке.
— Ну что ж, — отрешенно говорит он. — Значит, так оно и есть.
— А не может случиться, что они предпримут новую попытку?
Херефорд резко встряхивает головой. Лемона охватывает легкий озноб.
— А не можем ли мы… ну, как-нибудь… стимулировать новое нападение?
— Стимулировать? — коротко смеется Херефорд. — Или симулировать? Нет. Дело в том, что мы получили предупреждение. И теперь обязаны сделать все возможное, чтобы такое не повторилось. В противном случае наше поведение будет странным образом напоминать попустительство. Вот так.
Лемон судорожно сглатывает.
— И что же теперь будет?
— Все уже решено. Я приказал передать программу «Шаровая молния» новой конструкторской бригаде и перевести работы на завод во Флориде. Как ни крутись, в будущем месяце ВВС потянут нас к ответу. Постараемся объяснить им, что в выполнении производственного графика встретились некоторые трудности, но мы уже принимаем меры по исправлению положения.
Лицо Лемона вспыхивает, ему очень хотелось бы посмотреть на себя в зеркало — неужели совсем побагровел?
— Тут дело не только в графике…
— Я понимаю.
— ВВС тоже поймут.
— Это я тоже понимаю. — Взгляд Херефорда делается холодным, очень холодным. — Но ведь в создавшемся положении у меня не очень много возможностей для выбора, вы согласны? Программа, разрабатываемая вашей командой, может превратиться для фирмы в «Большую косилку», и очень легко. Честно говоря, я готов поспорить, что именно так и случится, сколько я ни старайся выпутаться. Но руки опускать нельзя, сопротивляться нужно до последнего. Проблемы возникают буквально у каждой программы, связанной с антиракетной защитой. Как знать, может, и проскочим на общем фоне.
— Ну а что же мне делать со здешней командой? — убито спрашивает Лемон.
— Уволить, что же еще? — безразлично пожимает плечами Херефорд. — Законсервируйте производственные мощности. Лучших инженеров куда-нибудь переведите, если, конечно, для них найдутся места.
— А административный персонал?
— Тоже уволить. — Херефорд по-прежнему невозмутим. — Ведь мы устраиваем большую чистку. Нужно убедить военно-воздушные силы в серьезности своего отношения к проблеме. Так что делайте все, что в таких случаях полагается, — отправляйте на пенсию, в длительный отпуск, куда угодно. Главное — действуйте.
— Понятно. Понятно. — Лемон быстро обдумывает положение. — С Макферсоном распрощаемся — именно он отвечает сейчас за технические аспекты «Шаровой молнии»; кроме того, после всей этой истории с «Осой» наши приятели с базы «Эндрюс» будут очень рады такому увольнению. Но вот Дэн Хьюстон… Хьюстон — очень полезный работник… — Зловещий взгляд Херефорда заставляет Лемона съежиться и замолкнуть. Да, теперь, пожалуй, понятно, каким образом этот человек сделал свою карьеру. Такой холодной безжалостности Лемон еще не видел…
Наконец Херефорд прерывает тяжелое молчание:
— И Хьюстона — тоже. Увольте всех. И побыстрее.
И добавляет, поворачиваясь к ожидающему его вертолету:
— Благодарите Бога, что сами-то вместе с ними не вылетели.
Под конец того же рабочего дня Деннис Макферсон узнает, что его принудительно направили на пенсию. Сократили. Уволили. Как хотите. Новость появляется в виде сухого машинописного послания от Лемона. Увольняют Макферсона, естественно, не с завтрашнего дня, а с двухмесячным предупреждением, однако, если учесть неиспользованный отпуск и работу во время болезни… К тому же делать на работе ровно нечего, понаблюдать за переводом «Шаровой молнии» во Флориду — бессмысленный, по мнению Макферсона, и даже глупый маневр — назначили кого-то другого.
Одним словом, ходить в эту контору больше незачем. Абсолютно незачем.
Он быстро прикидывает на калькуляторе, сколько там набирается свободных дней. Ну вот, ничего он никому не должен, это за ними еще около недели. Но какая, собственно, разница, после двадцати-то семи лет работы в фирме?
Потерянный и ошеломленный, Макферсон просит принести коробку, складывает туда немногие личные вещи и отдает секретарше с просьбой отправить по почте. У Карен заплаканные глаза. Макферсон улыбается — совершенно некстати, но сейчас он слишком погружен в тяжелые мысли, чтобы реагировать на окружающее адекватно.
Карен сообщает, что Дэна Хьюстона тоже сократили.