logo Книжные новинки и не только

«Королевишны #3колбаски» Клементина Бове читать онлайн - страница 1

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Клементина Бове

Королевишны: #3колбаски

Моим любимым буркцам и буркам, которые украдкой появляются на этих страницах

Часть первая

Бурк-ан-Брес

1

Ага, а вот и результаты в фейсбуке выложили: я — Бронзовая Колбаса.

Шок. Два года подряд я брала золото, так что была уверена: уж меня-то никому не переплюнуть, — ан нет, ошиблась.

Глянула, кто удостоился высшего титула. Новенькая из 9 «Б», не знаю её. Некая Астрид Бломваль. Светлые волосы, прыщи, глаз косит так, что видно только ползрачка — вторая половина навсегда скрылась под веком. Что ж, к жюри вопросов нет.

Серебряную Колбасу присудили совсем крошке, Хакиме Идрис из шестого. Нет, ей, конечно, тоже уродства не занимать, с её чёрными усиками и тройным подбородком; чем-то на щуку похожа.

Наш любезный друг Мало оставил комментарий под фото каждой из восемнадцати претенденток. Меня он выделил особо:

...

Борьба была суровой, но Мирей Лапланш всё равно останется для меня Королевой всех Колбас. О, эти жирные желейные ляжки, эти обвисшие груди, этот подбородок картошкой и маленькие поросячьи глазки — вы навечно запечатлены в моей памяти!

Комментарий уже насобирал 78 «мне нравится».

Я добавила от себя 79-й.

Потом спустилась в столовую и объявила маме:

— В этом году я Бронзовая Колбаса!

— О… И что же, тебя поздравить или как?

— Ну, не знаю. Может, ты хотела, чтобы я подтвердила свой золотой титул?

— Я бы хотела, чтобы никто и никогда не называл тебя колбасой.

— Значит, не надо было спать с уродливым стариканом, всё просто.

— Не говори так про своего отца.

— Будь он здесь, он бы мной гордился!

— Нет, не гордился бы.

— Напишу-ка я ему письмо.

— Не пиши никаких писем!

— «Дорогой-любимый папочка, по итогам этого чудного учебного года твоя обожаемая дочка удостоилась звания Бронзовой Колбасы лицея имени Мари Дарьёсек в Бурк-ан-Бресе. Это приятное поражение, так как обычно она берёт Золотую Колбасу».

— Мирей, ты меня бесишь. — Мама смотрит на потолок и сообщает дизайнерской люстре: — Подростки… Ненавижу.

Мой отец — французский немец. В целях защиты персональных данных будем звать его Клаус фон Штрудель. Герр Клаус, профессор Сорбонны, пишет труды по философии. А ещё он был маминым научным руководителем и, видно, неплохо руководил, так как в итоге она забеременела мной. Увы, их связь обречена была остаться тайной! Потому что в то время — как, впрочем, и сейчас — наш Клаус был женат на особе с огромнейшим потенциалом. Доказательство — эта особа уже два года как президент нашей любимой Французской Республики. Для простоты будем звать её Барака Обаметта.

Итак, Барака Обаметта и Клаус фон Штрудель родили троих сыновей — то есть моих полубратьев — и наградили их дурацкими именам греческих богов, но, чтобы не мучиться, будем звать их Жоэль, Ноэль и Ситроен [Так зовут троих сыновей в романе Бориса Виана “L’arrache-coeur” («Сердцедёр» или «Сердце дыбом» в русских переводах).].

По неизвестным мне причинам, как только мама узнала, что беременна, она тут же уехала из Парижа и решила вести философию у школоты в Бурк-ан-Бресе, административном центре департамента Эн (почтовый индекс 01). Где и вышла замуж за г-на Филиппа Дюмона, чья невзрачная фамилия полностью соответствует внутреннему миру её носителя.

Мы живём в фешенебельном особнячке с садовым участком, вместе с псом Мурлыкой и котом Колобулькой.

Общаюсь ли я с Клаусом? Нет, потому что на мои письма он не ответил ни разу. Вместо того чтобы написать своей тайной дочурке, он всё даёт интервью, например журналу «Философия сегодня». А раз в три года у него приплод — трактат по метафизике. Мама покупает их и читает, и я тоже. Она мне говорит: «Ты же ничего не поймёшь, это сложно, Мирей!» — но я всё равно читаю и кое-что понимаю.

Клаус пишет в таком духе:

...

«Спекулятивному реализму удалось расширить проход вглубь внекантианской метафизики…»

«Квентин Мейясу переворачивает современную метафизику и заставляет её содрогаться под напором его идей…»

«Однако я отрицаю господство кастрированного платонизма и картезианства…»


Я:

— Что за мерзости, Клаус.

Мама:

— Ну всё, хватит! Во-первых, его зовут не Клаус, и вообще, ты же ничего не понимаешь, его идеи революционны, но ты этого не видишь, тебе не понять.

— Мама, он пишет про Платона и Декарта, как про мошонку.

— Пятнадцать лет! — воздевает руки мама. — Пятнадцать… самый дурацкий возраст на свете!

— Пятнадцать с половиной, па-апрашу.

Первое письмо Клаусу я отправила, когда мне было восемь.

...

Добрый день, мсье!

Моя мама (Патрисия Лапланш) сказала мне, что Вы мой отец. Я была бы рада встретиться с Вами в Париже и повидать [Жоэля и Ноэля]*. Я учусь в начальной школе имени Лорана Жерра, у меня хорошие оценки, и я читаю с четырёх лет.

До свидания,

Мирей Лапланш

* Ситроен тогда ещё не родился.


Второе — в двенадцать лет:

...

Мсье!

Вы не ответили на моё предыдущее письмо. Хотя это было бы весьма любезно. Я уже в шестом, в лицее имени Мари Дарьёсек. Я лучшая ученица в классе. Я всё ещё хотела бы с Вами встретиться, в Париже или где-нибудь ещё. Мой мобильный: […].

Ваша

Мирей

Третье я написала три месяца назад:

...

Клаус!

Ты мой отец. Ты в курсе, потому что, конечно же, получил мои предыдущие письма. Я вижу тебя по телику с [Баракой Обаметтой], [Жоэлем, Ноэлем] и [Ситроеном]; и, по-моему, ты вконец зазнался, раз не отвечаешь на мои письма. Мне пятнадцать, я не идиотка. И если что, моя мама не «стоит за этим» — вдруг тебя это волнует. Я читала твои книги. Позвони.

Мирей

Третья осечка. Про третье письмо мама точно знает, потому что я нарочно оставила конверт поваляться на столе перед отправкой.

...

[Клаусу фон Штруделю]

Париж, Елисейский дворец.

Почтальон, вперёд — отцовство не ждёт!

— Очень смешно, — сказала мама, когда увидела. — Какая ты у меня юмористка, дочка! Помираю со смеху.

— Ты позволишь ей это отправить? — спросил Филипп Дюмон с озабоченным видом (= задрав верхнюю губу и теребя манжет).

— Пусть делает что хочет — это она нас так провоцирует, — возразила мама. — Всё равно он ей не ответит, так что без разницы.

Филипп Дюмон всегда горько страдал оттого, что не в силах заполнить пустоту, оставленную в моей жизни Клаусом фон Штруделем. Он водит меня в кино, в музеи, в боулинг. Разрешает есть каштановое повидло прямо из банки. Говорит: «Считай меня своим отцом, Мирей, я твой отец!» Тогда я закрываю рот руками и говорю: «Х-хум… Х-хум… я твой оте-е-ец!» А он давай меня отчитывать: «Это мой дом, Мирей! А это мой диван! Ты живёшь в моём доме, между прочим!» Что наполовину неправда: полдома принадлежит маме, если не считать, что она ещё не выплатила свою половину кредита (немудрено с зарплатой училки), а Филипп — нотариус и ротарианец, что означает, что он член Ротари Интернэшнл.

— Что такое Ротари, мама?

— Это клуб людей вроде Филиппа, разных профессий, которые встречаются, обсуждают разные вопросы, знакомят друг друга со своими детьми.

Филипп как-то попытался познакомить их со мной.

— Познакомьтесь, это Мирей, дочь Патрисии.

Ротарианцам за рождественским столом было оч-ч-чень приятно пожать руку Квазимоде над бутербродами с икрой. Однажды, когда мне было лет девять, кто-то особо проницательный заметил:

— Знаете, ведь эта крошка напоминает одного философа, а?

Тут во мне вспыхнула надежда; я смотрела на этого бритого краснощёкого дяденьку и повторяла про себя: «Давай же, скажи, скажи, что я похожа на Клауса фон Штруделя, зарони подозрение, пусть люди задумаются, прикинут даты… Может, Клаус признает, что я его дочь, когда весь Бурк-ан-Брес подпишет петицию!»

Но вместо этого одна дама спросила:

— Жана-Поля Сартра?

И мужчина кивнул:

— Да, точно! Жана-Поля Сартра!

— Так себе комплимент, — прыснула дама.

— Да, — подтвердил её честный собеседник.

Гугл → Жан-Поль Сартр → косоглазый и на редкость уродливый старик. Ещё чуть-чуть, и переплюнул бы Клауса.

На следующее утро я заявила маме:

— Знаешь, если бы тебе повстречался Жан-Поль Сартр, ты бы точно закончила в его постели.

— Давно не получала?

— Я просто говорю, что он, похоже, в твоём вкусе! Философ, революционер, вот-это-всё-великий-теоретик и тэ дэ… Это комплимент вообще-то, мамулечка! Что ты сразу в штыки?

— Как ты с матерью разговариваешь! Нет у меня такого хобби — спать со всеми направо и налево, хоть с философами, хоть нет.

— Да ладно, он всё равно умер. В 1980-м, этот самый Жан-Поль. А я родилась лет на сто позже, так что сомнений нет: отцом он мне не приходится.

— Будь спокойна! — проскрежетала мама.

Тогда я запела «Траурный марш», чтобы почтить память Жана-Поля (там-там-тадам-там-тадам-тадам-тадам), и пела довольно долго. Под конец это стало её бесить.

— Замолчи, Мирей, пожалей наши уши, в конце концов!

И тут я выдала то, чего выдавать не стоило:

— Знаешь, что мы тут проходили по истории, мамулечка? Оказывается, во Франции после Второй мировой войны всех, кто спал с немцами, стригли наголо. Представляешь? Всего-то несколько десятков лет…