Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Ксения Никольская

Двери открываются

Будущему или прошлому — времени, когда мысль свободна, люди отличаются друг от друга и живут не в одиночку, времени, где правда есть правда и былое не превращается в небыль.

От эпохи одинаковых, эпохи одиноких, от эпохи Старшего Брата, от эпохи двоемыслия — привет!

Дж. Оруэлл, 1984

Пролог. 2036

Длинный, холодный и неуютный коридор с серыми облупленными стенами, на которых кое-где проглядывают рисунки бабочек, зайчиков и чего-то ещё, из-за полумрака тоскливого и тревожного, чего-то, что уже невозможно различить. В начале коридора стоит маленький мальчик с испуганными глазами и прижимает к груди две свои самые дорогие вещи — мягкого серого слоника и толстую книжку в твёрдой обложке. Перед ним строгая женщина в сером халате оценивающе смотрит на него и что-то прикидывает в уме.

— Боря, да? — наконец спрашивает она.

Мальчик молчит и ещё крепче сжимает слоника и книгу.

— Людмила Ивановна, заберите у Бори его вещи, — обращается женщина к нянечке. И потом к Боре:

— У нас со своими игрушками нельзя.

Людмила Ивановна подходит к мальчику и уверенным движением вырывает у него из рук оба сокровища.

— Ну всё, Боря, иди спать. Твоя кровать вторая слева. Только тихо, не разбуди остальных, понял?

Старшая воспитательница ещё раз оценивает взглядом мальчика и затем поворачивается к нему спиной и удаляется по коридору в неизвестность казённого полумрака.

Людмила Ивановна открывает дверь спальни и лёгким движением подталкивает Борю внутрь. Вторая слева кровать накрыта колким шерстяным одеялом, на котором лежит серая бугристая подушка без наволочки. В свете зеленоватой ночной лампы видно, что на остальных кроватях из-под одинаковых одеял выглядывают одинаковые коротко стриженные головы, как будто скопированные друг с друга. Боря садится на одеяло и сидит так несколько минут, пока усталость не берёт над ним верх. Понимая, что делать нечего, он ложится и утыкается носом в твёрдую подушку, которая пахнет грязью и слезами. Боря не хочет спать, не хочет плакать, он не хочет вообще ничего, только раствориться в этой подушке, похоронить себя под этим одеялом и перестать существовать. Перестать думать, вспоминать, грустить об отобранных вещах и отобранной жизни, просто исчезнуть, чтобы не видеть этот зелёный свет, который сожрал все остальные краски, эти скопированные друг с друга головы, этих женщин, возомнивших себя вершительницами его судьбы. А ещё он хочет пить, но не знает, как и у кого ему попросить стакан воды.

Внезапно Боря слышит звук открывающейся двери и тихие враждебные шаги взрослого человека. Он ещё крепче прижимает лицо к подушке, стараясь не пускать в лёгкие грязную приторную вонь. Шаги приближаются. Вот они уже у его кровати и кто-то кладёт одну руку на борино плечо, а вторую просовывает под подушку. Боря чувствует что-то твёрдое, пролезающее под голову, но продолжает лежать, боясь пошевелиться. Шаги удаляются, и вот уже за ними закрывается дверь, и спальню опять накрывает зелёная тишина. Под подушкой у Бори его книга. Книга, которую он так упорно прижимал к груди у входа в спальню. Книга, на первой странице которой напечатано её название, а внизу написано рукой его любимого дедушки: «Учись читать, Борис. Твой дед». Боря опускает взгляд вниз и видит под кроватью маленькую чашечку с водой. На чашечке нарисован смешной слоник с весело вздёрнутым вверх хоботом, из которого он выпускает фонтанчик разлетающихся во все стороны брызг. Боря жадно пьёт принесённую кем-то воду и опять утыкается в подушку.

В первый раз за этот день мальчик позволяет своим мыслям оставить его в покое и через пять минут уже спит тяжёлым недетским сном, полным кошмарных видений, которые поселились в его стриженной голове на долгие годы. Людмила Ивановна наблюдает за ним через окошко спальни и, убедившись, что он заснул, уходит, с какой-то тревогой и сожалением, оставляя его на попечение промозглого полумрака приютской спальни.

Глава 1. 2060

1

Борис проснулся от бодрого и нестерпимого воя сирены, который должен был немедленно вытолкать его из кровати. В казарме было прохладно, но это был уже не тот лютый холод, бушевавший на улице всю зиму и никак не дававший бойцам хоть немного прийти в себя после изнурительных марш-бросков. Этот холод, казалось, въелся в каждый предмет, к которому он прикасался, но, несмотря на все его усилия, весна всё-таки пришла. Эту весну Борис особенно ждал. Пролежав несколько недель в изоляторе после полученного в бою ранения, он чувствовал себя опустошенным и совершенно беспомощным. К счастью, с первыми тёплыми лучами солнца силы начали понемногу возвращаться, а тоска — отступать.


Борис почти сразу смог вскочить с кровати и вытянуться по стойке смирно. Сегодня был особенный день, и даже ранение, щепоткой привычной боли рассыпавшееся по позвоночнику, не могло омрачить его.

— Готов? — полковник Петренко, оказывается, уже поджидал его у входа в казарму.

— Так точно, товарищ полковник! Старший сержант Арсеньев к увольнению в запас готов!

— Не передумал?

— Никак нет.

— Эх, Борис, я же тебя уже лет 10 знаю, верно? Чувствую, плохо тебе будет в тылу, не жизнь там для нас. Вспомнишь потом мои слова. Родные-то есть?

— Никак нет. Я сирота. Вырос в штабе по надзору и воспитанию.

— Знаю, просто так спросил. Жить-то где будешь? Комнату дали?

— Да, в нашей бывшей квартире, в столице. Повезло, считайте. Сейчас-то бойцам жильё не дают, даже в казармах, а мне за заслуги Правительство выделило. Мы раньше всей семьёй там жили: родители, сестрёнка, я и дед… — Борис почему-то поморщился. — А как все умерли, квартира перешла Государству, и в неё вселили других людей. Сейчас вот сказали им освободить мне комнату, самую маленькую. Туда и поеду.

— Как это все умерли, в один день что-ли? — удивлённо спросил полковник.

— Не знаю… Я не помню уже, мелкий был.

— Слушай, Арсеньев, ты ведь хороший боец. Штаб по надзору и воспитанию знает своё дело, кого попало нам не отправляет. Если б не ранение — служить бы тебе и служить. А в тылу что тебе со своей смелостью делать? Там, наоборот, бояться надо. Там ведь тоже террористы, яд, вирусы, каждый день налёт, а у тебя даже оружия не будет. Чем займёшься?

— Учиться буду. Я с детства мечтал научиться голограммы рисовать. В штабе я всегда рисовал, но меня за это ругали, говорили, вот проберутся к нам иноагенты, а ты что? Рисунок свой им покажешь? А сейчас научусь, буду пользу приносить людям. Я ведь хоть обои на окна, хоть трансляции могу, мне всё равно.

— Рисовать… — задумчиво протянул полковник. — Рисовать это хорошо, это правильно. Вот мы почему-то думаем, что никому эти картинки не нужны, вроде как посмотрят люди трансляцию, да и забудут через пять минут. Но, кажется мне, это не так. Как ты нарисуешь — так и повернётся, какую мысль вложишь — такую и услышат. А у тебя правильные мысли, Борис. Тебя люди слышат. Такие на фронте нужны. И меня слышат, но я рисовать не умею, только командовать. Придётся мне тебя отпустить. Старший сержант Арсеньев! Равняйсь! Смирно! Слушай мою команду! Старший Сержант Арсеньев согласно постановлению 94-11Ч от 21 марта 2060 в запас отправлен!

— Есть, товарищ полковник!

— Вольно!


Борис в последний раз отдал честь полковнику Петренко и отправился в путь. Новая жизнь встретила его прохладным ветерком и искрящимся безоблачным небом.


Воинская часть Бориса находилась в глубине государства, за 300 километров от столицы. По какой-то старой привычке все места, связанные с войной, называли фронтом, хотя настоящие боевые действия проводились там очень редко. Основное время бойцов было занято изучением и доработкой оружия, марш-бросками в близлежащие места для проверки и замены вышедшего из строя полевого оборудования и прочей рутинной работой на благо Государства. Борис считал, что ему крупно повезло попасть после штаба по надзору и воспитанию именно в полевые войска. Большинство выпускников оставались в городе для обеспечения безопасности мирного населения, а эта работа была гораздо сложнее и опаснее. Террористы планировали свои атаки именно на большие населённые пункты, в которых жили обычные мирные люди, запуганные и загнанные в свои дома постоянной угрозой налётов. Как раз в такой город ему надо было сейчас вернуться и попытаться начать свою жизнь уже не в качестве старшего сержанта Арсеньева, а простым гражданином Союзного Государства.


Дорога до станции была знакома, но Борису казалось, но он идёт по ней впервые. Кое-где путь ему преграждали тягучие весенние лужи, пытаясь поймать его в свой коричневый холодный плен. Борис так боялся опоздать на рейс, что не обращал внимания на промокшие ботинки и брюки, с каждым шагом впитывающие всё больше грязи. На всём пути ему не встретилось ни одного человека, только несколько точек саморегистрации, требующие немедленно приложить палец и сообщить свой внутренний код. Когда Борис, наконец, добрался до станции, он обнаружил, что до его рейса оставалось чуть больше часа. На платформе тоже было пустынно. Борис не привык находиться в одиночестве, и ему стало немного неуютно. К тому же, рюкзак за спиной был явно слишком лёгким для его плеч, 15 лет таскавших на себе неподъёмное военное оборудование. От станции один раз в день отправлялся электролёт, который должен был доставить Бориса на промежуточный пересадочный узел, откуда уже можно было попасть в столицу.