Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Что это за фильтр такой?

Маричка не без опаски погладила страницу, но не почувствовала ничего, кроме легкой прохлады бумаги, к которой давно никто не прикасался.

— Это не фильтр, это такой способ не забыть, что чувствовал рядом с людьми или местами.

Василий Петрович аккуратно вынул из бумажных пазов фотографию домика, с кончиков пальцев упали на бумагу капли воды, шлепнулись в волны и растворились в бумажном океане. Маричка сдавленно ойкнула. Дед Василь грустно улыбнулся ей и стал водить мокрым пальцем по фотокарточке.

— Я когда-то жил вот в этом доме. Так давно, что почти и не помню его. Мы бежали в глухую деревушку, но оказались только ближе к… Чудом мне удалось найти эти фотографии. Один старый друг семьи сохранил их… Сохранил для меня. Мне всегда хотелось побывать в том доме. Его, наверное, нет на картах, да и не только на картах… Когда-нибудь я съезжу туда. Может быть, тополя уцелели…

Маричка зачарованно смотрела на фотографию:

— А убегали вы почему?

— Почему, малышка?.. Хороший вопрос. Потому что всегда боролись… Мать моя в юности много танцевала… — Василий Петрович погладил семейный портрет, а потом ткнул пальцем в фотографию маленького мальчика. — Видишь, у меня волосы вились, как у матери… А нос отцовский, правда?

Маричка кивнула, а Василий Петрович все поглаживал фотокарточки. Его родители всегда были с ним суровы. Стоило ему не так сесть, вздохнуть или посмотреть, сослаться на отсутствие аппетита или взмахнуть рукой, он тут же получал строжайший выговор. В то время как другие дети играли в салки или разбивали мячами окна, он, оставленный в запыленных комнатах один на один с ужасными шкафами, боролся со страхом. И однажды победил. Перестал дрожать и открыл первую дверцу. На него недоверчиво смотрели книги, альбомы, открытки, пергаменты и кубки. К каждому из них так хотелось прикоснуться, что маленький Василий даже растерялся. Какое богатство, оказывается, у них есть. Отец долго стоял в дверях, оставаясь незамеченным, настолько увлекся Василий знакомством со сказочными предметами. Они не сразу, но заговорили с ним, наперебой вещая истории, сказки, легенды о своем происхождении и предназначении. И это было настолько восхитительно и завораживающе, что Василек не заметил часов, отца, ушедшего и вновь вернувшегося, на этот раз с матерью, только вздрогнул, почувствовав на плече руку и тихий голос мамы: «Что ж, малыш, пора тебе узнать, кто ты есть на самом деле».

Чем больше Маричка смотрела на фотографии, тем сильнее притягивали волны, плещущиеся на альбомных страницах, водные блики скользили уже и по потолку, где-то за окном слышались шум прибоя и крики голодных чаек, все вокруг окрасилось аквамарином и потускнело.

— А при чем тут вода?

— Не любишь воду? — Дед Василь с усилием оторвался от разглядывания семейных фотографий, вставил карточку дома обратно и перевернул страницу. — Могу показать немного огня.

Маричка вскрикнула и вскочила с дивана. Страницы пылали, тлели и рассыпали искры, но не жглись и не грели.

— Как… как вы это сделали?!

— Что? Странички-то? Они со временем напитались моими воспоминаниями. Вот тут война…

Маричка только смотрела на альбом с открытым ртом. Дед Василь быстро пролистал страницы: мелькнула зеленая листва, чуть колышущаяся под ветром, снежный занос, мыльные пузыри, шкура урчащего зверя…

— А когда воспоминаний слишком много, они обязательно принимают форму. Вряд ли сможет ожить кто-то ушедший, но, глядя на старые фотографии, всегда можно оживить мысль, настроение, даже любовь…

— И я бы так смогла? — Голос Марички сорвался на хриплый шепот, в жизни ей не бывало так любопытно.

— Ты? — Василий Петрович аккуратно закрыл альбом. — Ты, пожалуй, смогла бы. Было бы желание.

— Есть! Есть желание! — Маричка, крупно подрагивая и чуть не подпрыгивая, вытащила телефон. — Смотрите, у меня тут много фоточек. И я все-все про них помню: вот тут мы играли в вопрос-ответ, тут у меня новые кеды. Смотрите, какой у меня был торт на день рождения! И мам, если что, расскажет мне что-нибудь о детстве. Я знаю, она даже записывала сказки, которые я рассказывала совсем маленькая!

— Сказки?

— Ну да, я сказки любила придумывать, героев этих, знаете, принцев, принцесс, у меня даже было розовое платье, такое, принцессочное! Мы звали его платьем Золушки, оно длинное, пышное, мам сделала для него белый кружевной воротничок, а на туфельки мне приклеили розовые бантики из старых ленточек… Видите! Я помню! И фоточка в том платье у меня есть! Можно сделать, чтобы вокруг той фотографии ленты шевелились?! Красиво же будет, да?

Василий Петрович не без труда поднялся с дивана, улыбнулся Маричке и поставил альбом обратно на полку.

— Не спеши так, некуда нам пока спешить. Знаешь, где у нас в доме дворник лопаты-метлы свои хранит, видела дверцу такую синюю на первом этаже под лестницей?

Маричка видела, кивнула.

— Так вот что. Сходи-ка туда, я тебе ключ дам. — Роясь в карманах, Василий Петрович выложил на стол перо, лупу, четыре шурупа, свернутый в тугую трубочку кроссворд, несколько булавок, синюю и оранжевую резинки для волос; Маричка завороженно смотрела на содержимое карманов старика, пополнившееся игольницей, катушкой ниток, перочинным ножиком, скальпелем, упаковкой неизвестных таблеток… — А, вот.

Василий Петрович протянул девочке ржавый ключ на пушащейся от старости нитке. Ключ был длинным, с резным узором в виде клеверовых листьев. Маричке он показался неоправданно тяжелым, словно выкованным из чугуна.

— Ого!

— Да, вот такие ключи настоящие, они все что захочешь смогут запереть. И отпереть. Но тебе такой ключ пока не нужен. Пусть у меня полежит.

Ключ спрятался в кармане, а Василий Петрович выудил оттуда наконец обычный ключик с красным пластиковым брелоком.

— Спустись, голубушка, вниз, зайди в дворницкую, там мой чемодан хранится. Я его сослал за ненадобностью к Настасье Геннадьевне, она обещала приглядеть. Так вот, ты его возьми, принеси сюда. И мы посмотрим, что можно сделать с твоим розовым платьицем.

Маричка сама не заметила, как оказалась на лестничной клетке, Василий Петрович подтолкнул ее легонько в спину:

— Ступай, милая. Я тут подожду. Дверь не буду закрывать.

— Вы только в ванную больше не уходите, — зачем-то хихикнула Маричка.

— Хорошо, не буду, — очень серьезно ответил дед Василь и погладил старый ключ в кармане.


Если припомнить, то началась вся эта чертовщина с того года, с декабря где-то, с тех пор как хозяин квартиры с седьмого, Петровский Василь Петрович, попросил у нее приюта для старого чемодана и кошки. С кошкой-то понятно все, а вот чемодан был тяжеленным, набитым, едва замки держали, со слов хозяина, в рыжем чреве только старые фотографии и памятные вещицы. Василь Петрович поведал, что оставшийся в наследство чемодан (от кого наследство получил дышащий на ладан старик, Настасья Геннадьевна уточнить не решилась, хотя старые добрые домовые новости преданно любила) в комнатках его только место занимает, особо ценных вещей там нет, а вот в ее квартирке на первом этаже отлично заменит насущно недостающую обувную подставку. Дворничиха без промедления согласилась — бес попутал, стоило только Петровскому улыбнуться.

С тех пор чемодан поселился в ее прихожей, а в квартире стало происходить всякое странное: то дверь заскрипит, то форточка со стуком откроется в безветренный день, то шаги чьи-то слышны, хотя немудрено это, квартирка-то на первом этаже, тут чего только не почудится, ведь на ней весь дом и держится! Конечно, спустя несколько часов после прибытия чемодана Настасья попыталась подсмотреть, что же в нем хранится. Вот только не смогла открыть. Она даже пошерудила булавкой в замочных скважинках, ничего не вышло. Чемодан запечатали намертво, а может, замки от старости заело. Вдруг и Петровский просто не смог его открыть, а выкинуть жалко… да ладно, пусть стоит, от нее не убудет, думала Настасья, подставкой его удобно использовать, глядишь, откроется как-нибудь сам, там и посмотреть можно, что такого в нем интересного. Вот только половицы скрипят очень уж громко, а пальто в прихожей все чаще силуэты человеческие приобретают.

Дверь ванной медленно отворилась, Настасья замерла на пороге квартиры. Тяжелые сумки упали на пол, а брелок ключей жалобно звякнул.

— Кто здесь?! — Точеная кошачья мордочка выглянула из-за двери, черный силуэт скользнул в кухню. — Тьфу ты, Муська!

Настасья вошла в квартиру, с облегчением заперев за собой дверь. Ворчание давно уже стало ее второй натурой, но сегодня и поворчать не грех: ветвей дождем наломало, да еще и кошка эта стала совсем несносной. Когда Муська досталась Настасье, пушистый котенок, хоть и подросший, но довольно смирный, почти все время спал. Теперь, отъевшись, котик полинял и превратился в черную гладенькую кошечку с блестящей шерстью и отвратительным характером. То и дело эта кошка бросалась под ноги, драла обои, рвала тюль и всячески вредительствовала.

— Выброшу обратно на улицу, будешь так себя вести. Собака бешеная покусала тебя, что ли, а, Муська? Все ж нормально было… Мужичка тебе, что ли, поискать? Хочешь мужичка-то, а? — приговаривала дворничиха, разбирая пакеты с едой; Муська сидела на стуле у кухонного стола и лизала лапу. — Найдем тебе Мурзика какого-нибудь или Ваську, а? Котятки у тебя будут, заботы опять же, глядишь, и поуспокоишься. Хочешь, небось?