Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Сверху снова раздались шаги. Потом — смех и звон бокалов. Он не один, и, если мне повезет, наверху все будут слишком пьяны и не заметят, что я выскользнула из хранилища.

— Скорее, скорее, — шепчу я звездному червю. Мне нужно закрыть хранилище, но, если я оставлю там свою кровь, Горст может узнать, что здесь кто-то был. И, что еще хуже, — отнести кровь магу и с его помощью найти меня.

Голоса становятся ближе, потом на лестнице раздаются шаги.

У меня нет выбора. Я прерываю кровавое пиршество звездного червя и засовываю его в сумку.

Прежде чем закрыть хранилище, я выплескиваю на камни воду из фляги.

— Я принесу еще одну бутылку, — кричит Горст с верхней ступеньки лестницы.

Я слишком хорошо знаю этот голос. Раньше я убиралась в его борделе. Мыла там полы и драила туалеты. Пока месяц назад он не попытался заставить меня работать на него — но совсем по-другому.

Последние девять лет я живу по двум правилам: не ворую у тех, кто дает мне честно зарабатывать, и не работаю на тех, кто ворует у меня. В тот вечер у меня появилось еще одно: я не работаю на тех, кто шантажом пытается заставить меня заниматься проституцией.

Я слышу шорканье его сапог. С каждой секундой он приближается ко мне, но я продолжаю двигаться плавно и ровно.

С лязгом задвигаю один замок.

Слышу шаги.

Второй.

Шаги становятся все ближе.

Третий…

— Какого черта?

…тоже с лязгом встает на место.

— Эти светящиеся камни ни на что не годны, — ворчит он с самой нижней ступени.

Я задерживаю дыхание и прижимаюсь к стене, стараясь скрыться в тени.

— Ты идешь? — зовут сверху. Женщина хихикает. — Мы нашли другую бутылку, Крейтон. Давай!

— Иду.

Когда он, спотыкаясь, поднимается обратно, я считаю его шаги и медленно продвигаюсь по направлению к лестнице. Он пьян. Возможно, сегодня удача на моей стороне.

Я внимательно прислушиваюсь к его шагам, пока в комнатах для слуг наверху не становится тихо и все звуки не начинают доноситься из передней части поместья. Открывать хранилище еще раз, чтобы убрать остатки моей крови, нельзя. Только не сегодня. Это слишком большой риск.

Я бесшумно поднимаюсь по лестнице, возвращаясь тем же путем, которым пришла.

Я не замечаю, как напряжены мои мышцы, пока не выбираюсь на улицу. Оказавшись в ночной прохладе, чувствую, как меня накрывает волна изнеможения. Я не останавливаюсь, но на этой неделе я выжимала из себя все, что можно, и больше не могу игнорировать нужды своего тела.

Мне нужно поспать. Нужно поесть. А утром, может быть, даже посмотреть, как Себастьян тренируется во дворе за домом мадам Вивиас. Может быть, это будет даже лучше сна или еды.

От этой мысли я чувствую всплеск энергии, как от выброса адреналина. Мне нужно сделать то, что до́лжно. Тени выводят меня из поместья — я иду по извилистой тропинке, пролегающей между кустов и деревьев, уклоняющейся от лунного света, как будто это игра.

Главные ворота распахнуты настежь, и хотя мои усталые мышцы умоляют воспользоваться этим легким выходом, я не могу рисковать. Я вытаскиваю из сумки веревку и перебрасываю ее через ограду территории поместья Горста. Волокна впиваются в потрескавшуюся кожу, и каждый рывок наверх отдается в руках болью.

Я спрыгиваю с другой стороны и мягко приземляюсь на колени. Сестра говорит, что я похожа на кошку, потому что всегда, когда спрыгивала с деревьев и крыш, на мне не было ни единой царапины. Но мне больше нравится думать, что я похожа на тень. На тени никто не обращает внимания, и они приносят больше пользы, чем считают большинство людей.

До дома идти десять минут. Я почти хромаю под тяжестью своей добычи. Как просто было бы отдать мадам Вивиас то, что ей причитается, лечь в постель и проспать двенадцать часов кряду.

Но после того, что увидела в хранилище, в той стопке контрактов, — я не могу.

Я отворачиваюсь от дома и иду по переулку мимо магазина одежды, где работает моя сестра Джас. Свернув за таверну Горста и зайдя за переполненный мусорный бак, я проскальзываю в городское «семейное жилье». Какая ирония. В четырехэтажном здании расположены двенадцать двухкомнатных квартир, на каждом этаже есть общая ванная и кухня. Это убежище, и получше многих, но меня передергивает от отвращения, когда я вспоминаю, как сильно от него отличается огромное поместье Горста.

Дверь моей подруги Ник приоткрыта. Из комнаты слышны рыдания. Через щель я вижу, как ее дочь Фаун сидит, свернувшись калачиком, у стены, и как дрожат ее плечи. У Фаун такая же темная кожа и волосы, как у ее мамы. Однажды Ник сказала мне, что после рождения дочери ее жизнь изменилась — что с того момента больше всего она хочет быть лучшей матерью, даже если ради этого ей нужно будет перейти границы, от пересечения которых она хотела бы оградить свою дочь.

Я толкаю дверь и захожу в комнату. Фаун вздрагивает.

— Тише, дорогая. Это я, — шепчу я, опускаясь на корточки. — Где твоя мама?

Девочка поднимает голову. По ее щекам стекают слезы. Она начинает рыдать с удвоенной силой и раскачивается из стороны в сторону. Ее всю трясет, как будто она пытается удержаться в порывах невидимой бури.

— У меня нет времени, — говорит Фаун.

Я не спрашиваю, о чем она говорит. Я уже знаю. Я слышу шум шагов и оборачиваюсь. За моей спиной стоит Ник. Ее руки скрещены на груди, на лице застыло выражение ужаса.

— Она сделала это, чтобы спасти меня, — ее голос звучит хрипло, как будто она плакала и только усилием воли заставляет себя говорить спокойно. — Пошла к Горсту, чтобы купить мне лекарства у целителя.

— Ты умирала, — говорит Фаун, сердито вытирая слезы. Она смотрит на меня. — У меня не было выбора.

— Был. Ты могла сказать мне. Я бы не дала тебе подписать этот контракт.

Я сжимаю руку подруги. Все дело в отчаянии. Это оно стирает из списка доступных вариантов решения проблемы правильный выбор. Ник знает это не хуже других.

— Я пойду вместо тебя, Фаун. Поняла? — говорит Ник. По выражению лица подруги я понимаю, что она настроена весьма решительно — и это разбивает мне сердце.

— А что будет со мной? — спрашивает Фаун.

Хотелось бы мне, чтобы она не понимала, что ее ждет. Возможно, когда мать займет ее место, ее судьба сложится даже хуже. В Фейрскейпе ни у кого нет желания кормить еще один голодный рот, а те немногие, кто может позволить себе заниматься благотворительностью, заботятся только о размере своего состояния.

— Ты возьмешь ее, Бри? — спрашивает Ник. — Ты знаешь, я бы не стала просить об этом, если бы у меня был выбор. Позаботься о ней.

Я качаю головой. Я хочу это сделать, но, если мадам Вивиас узнает, что Фаун живет с нами в подвале, последствия будут ужасными — и не только для нас с Джас. Для Фаун — тоже.

— Ник, я не могу…

— Ты ведь знаешь, мне больше не к кому обратиться, — говорит Ник, но в ее словах нет злобы. Только смирение.

— Сколько она должна?

Ник вздрагивает и отводит взгляд.

— Слишком много.

— Сколько. Она. Должна?

— Восемь тысяч раконов.

Услышав сумму, я вздрагиваю. Это два месячных платежа мадам Вивиас, даже с учетом ее «санкций». Я не знаю, сколько унесла из сейфа Горста, но вполне вероятно, денег в моей сумке хватит, чтобы покрыть весь этот долг.

Девочка обращает на меня взгляд огромных глаз, за которые и получила свое имя. В них читается мольба: спаси меня. Если я не сделаю этого, все будет кончено не только для Ник, но и, возможно, для Фаун. В лучшем случае она окажется служанкой какой-нибудь богатой аристократки. А в худшем? О худшем я не могу даже думать.

Ник желает дочери добра. Хочет, чтобы она была лучше ее, желает ей лучшей доли. Если я не заплачу мадам Ви, моя жизнь почти не изменится. Наш долг слишком велик, наши жизни давно уже связаны с ведьмой, в сетях которой мы увязли, когда умер дядя Девлин. Нас с Джас содержимое этой сумки не спасет. Но оно может спасти Фаун и Ник.

Я достаю из сумки два мешочка.

Глаза Ник расширяются.

— Где ты это взяла?

— Это не важно. Бери.

Широко открыв глаза и рот, Ник заглядывает в мешочки и качает головой.

— Бри, нет.

— Да.

Подруга смотрит на меня, и по ее глазам я вижу, как отчаяние борется со страхом за меня. Наконец она прижимает меня к себе и говорит.

— Когда-нибудь я верну тебе этот долг. Я найду способ. Клянусь.

— Ты ничего мне не должна, — я вырываюсь из ее объятий. Я очень хочу домой. Хочу умыться. Очень хочу спать. — Если бы на вашем месте были мы с Джас, ты бы поступила точно так же.

Ее глаза наполняются слезами. Я смотрю, как одна из них стекает по ее щеке, как размазывается ее макияж. Но когда она замечает мою окровавленную руку, на смену благодарности в ее взгляде приходит беспокойство.

— Что случилось?

Я сжимаю руку в кулак, чтобы скрыть порез на ладони.

— Ничего. Просто порезалась.

— Просто порезалась? Ты можешь подхватить инфекцию. — Она кивает в сторону спальни. — Пойдем. Я могу помочь.

Я знаю, что она меня не отпустит, и следую за ней в крошечную спальню. В комнате стоит шаткий комод и кровать, которую она делит с дочерью. Я сажусь на край постели и смотрю, как она закрывает за собой дверь и достает лекарства.