Игорь откатился и плюхнулся на подушку мокрым от пота затылком.
— Хорош! Вот это да! — Похвалил он сам себя.
Я встала, не глядя в его сторону, натянула дрожащими руками одежду и ушла.
Вероятно, он что-то говорил мне. Не помню. Не слышала. Плелась домой в каком-то тумане. В полной тишине. В мире, в котором была отныне только я.
В день, когда я почти умерла.
Больше не было никаких звонков, сообщений, встреч и даже взглядов. Ничего. Только перешептывания и тихое хихиканье всякий раз, когда я входила в аудиторию. Но и они быстро сошли на «нет».
Все забывается. Почти все.
До сих пор не могу объяснить даже самой себе, почему так случилось. Шок? Растерянность? Неверие в то, что моя сказка могла так глупо оборваться на самом интересном месте и превратиться в пыль? Не знаю.
Сначала я все ждала, когда же Игорь, наконец, скажет, что был не прав. Что запутался. Ждала даже, когда уже понимала, что все зашло слишком далеко, и это не то, чего я хотела и как себе представляла. Верила и надеялась, даже теряя почву под ногами. Готова была цепляться за эту последнюю ниточку до последнего. И только встав с его кровати, поняла, что это все. Конец.
Ничего ведь и не было. Я все придумала себе сама. Так хотела верить в любовь, что увидела ее там, где на нее не было даже намека. Интерес, похоть, игра — все, что угодно, только не настоящие чувства. Глупая маленькая Маша…
Какой же жалкой я себя чувствовала, сидя под душем и пытаясь оттереть с кожи следы его прикосновений. Терла, терла мочалкой чуть не до мяса и все говорила про себя: тупая доступная шлюха, вот ты кто. Тупая и доступная. Тогда мне казалось, что если повторить это раз двести, то станет легче. Но легче, конечно, не становилось. Только росла ненависть к себе, множился стыд и желание закрыться ото всех.
Открыто меня не задирали, но вдруг появившиеся загадочные улыбки на лицах парней — это я заметила, конечно, сразу. Такое трудно игнорировать. Никто не тыкал пальцем, даже не называли больше сурикатом какое-то время, а через пару месяцев и вовсе забыли. А я…
Я делала лицо кирпичом. И жила.
Старалась отвлекаться, чтобы не утонуть в депрессии, но пускать кого-то в свой мир точно больше не собиралась. Даже брата. Вряд ли ему понравилась бы новость, что его сестрой воспользовались, как дешевой потаскушкой, а потом вышвырнули вон. Он был бы взбешен. И разочаровался бы во мне.
Наверное.
Вероятнее всего.
Нам всегда говорили, что мы похожи. Иначе и быть не могло. Но я не соглашалась. У меня светло-коричневые глаза, у него — серые. Я — щуплая, он — поджарый и сильный. Я мягче, бледнее, обычнее, проще. Пашка — всегда впереди и всегда уверен в себе.
Все, что у нас было общего — копна мягких каштановых волос и прямой длинный нос. Папин.
Я не пою в душе, не бренчу на гитаре до утра, не лезу на сноуборд и не собираюсь к тридцати годам покорить Эверест. Я, вообще, всегда избегаю конфликтов, если их можно избежать. А еще всего нового. А Пашке хочется попробовать весь мир на вкус. Противопоставить себя ему, бросить вызов. И иногда мне кажется, что я — единственное, что держит его на месте. Если бы он мог сбросить этот балласт или передать кому-то другому, то давно бы сделал.
А пока мне нравилось жить в его тени. Там было тепло и уютно. Его друзья, его компания, его интересы. И я — маленький багаж Сурикова старшего. Чемоданчик, который при желании можно взять с собой, ведь у него не имелось других хозяев.
Хорошо, что у меня была отдушина — кафе. Его не коснулось проклятие универа: сошлась со всеми на удивление быстро, общалась, смеялась каждую смену и получила репутацию человека душевного. Иначе точно бы пропала.
— Какого черта ты не на зачете? — Пашка сбросил тапки и направился к окну. — И почему за тобой таскается какой-то упырь, покрытый кучерявыми глистами с ног до головы?
— Паш, — шаркающей походкой, делая вид, что мне совсем не интересно, я подошла ближе. — Ты так говоришь, будто у тебя самого татуировок нет.
Посмотрела вниз. Незнакомца уже и след простыл.
— Одно дело надписюшка какая-нибудь, — Суриков почесал себе грудь, — или череп крутой, — указал на предплечье. — А тут, хрен знает: мне показалось, что он вообще весь сине-зеленый.
— Показалось — крестись! — Я направилась на кухню. — Или найди свои очки.
— Они стремные, — все еще рассматривая двор из-за шторки, буркнул братец.
— Тогда купи нормальные, достал! Меньше надо было в компьютерные игры лупиться, не испортил бы зрение.
— Ты тему-то не переводи. — Паша появился на кухне тихо, будто шел за мной на цыпочках. — Что за ходячая нательная живопись с тобой была?
— Суриков, вот только не надо учить меня жить, ладно?! — Я вымыла руки, поставила чайник на огонь и достала колбасу из холодильника.
— Марья, ты что, последние мозги растеряла?
— Нет.
— Тогда не думай, что я буду спокойно смотреть, как ты шатаешься по улице непонятно с кем. — Пашка достал хлеб, положил на стол, сел и уставился на меня. — Кто он?
Устало выдохнув, я почувствовала, что эмоции, испытанные несколько минут назад и не думают отпускать меня.
— Разве это важно?
— Для меня — очень. — Брат упрямо продолжал скользить взглядом по моим пылающим щекам и губам, сохранившим вкус поцелуя незнакомца.
— Не скажу. — Взяла нож, начала нарезать колбасу.
— Тогда мне самому придется в следующий раз пойти и спросить у него.
Я прекратила свое занятие и отложила разделочную доску в сторону.
— Паш, да не веди ты себя так. Мне что, ни с кем уже и по улице нельзя пройтись?
— Просто пройтись можно. — Брат выгнул брови в точности, как я. — Я, может, и подслеповат, но видел, как он тянул к тебе свои щупальца.
— Ничего и не тянул.
— Тянул.
— Не было ничего такого. И вообще, ты его не знаешь.
— А ты знаешь?
— Хм. — Чтобы спрятать глаза, мне пришлось вернуться к нарезанию бутербродов. — Павлик, тебе нужно быть спокойнее. Никто не собирался причинить мне вреда. И вообще — ты мне не отец.
— Согласен. — Усмехнулся брат. — А где твой отец?
Я закусила губу. Подлый Крысь, мурча самым наглым образом, терся о мои ноги. Отрезала ему самый краешек колбаски и скинула со стола.
— Чай будешь? — Обратилась к брату.
— Конечно. — Смягчился Пашка. — Я же только что продрал глаза. Жрать охота, жуть.
Молча сделала бутерброды. Брату, как обычно — с колбасой толщиной с мой кулак, себе — так, чтоб просвечивало. Разлила чай по чашкам, положила в них по дольке лимона. Прежде чем сесть, запустила руку в карман джинсов и выудила оттуда… Чтобы вы думали? Чертов пропуск! Тысячу татуированных чертей! Надо же было так опростоволоситься.
В голове вихрем пронеслись мысли о череде случайностей. Будильник, автобус, пропуск, скамейка. Многих звеньев этой цепи, в частности нескольких знаменательных событий — я тронула свои губы, могло и не произойти сегодня. Может, так и было задумано?
— Чего глаза выпучила?
Я так погрузилась в свои мысли, что голос Пашки заставил меня подскочить на стуле.
— Так. Ничего.
— Говори уже.
— Да не попала сегодня на зачет из-за пропуска. Не могла найти. А он все это время лежал в кармане джинсов.
— Не нравится мне. — Заметил он, глядя, как я краснею, превращаясь в помидор.
— Что?
— То, какой счастливой ты выглядишь.
— Разве? — У меня больше не получалось даже контролировать свое дыхание.
— Ага. Давно тебя такой не видел. — Суриков шумно отхлебнул из своей чашки.
— Тебе показалось.
— Что, даже не расскажешь мне, кто твой провожатый? — Посмотрел он мне в глаза и улыбнулся. Первый раз за день, еще и как-то по-доброму. — Раз уж ты даже не бесишься, что тебе придется пересдавать зачет.
— Нет. Не расскажу.
— Как его зовут? — Голос брата стал таким нежным, таким задушевным, аж подозрительно.
— Не знаю, — ответила я, не подумав.
И тут же заметила, как гигантский астероид рождается во взгляде Сурикова, чтобы прорваться через атмосферу и обрушиться на мою бедную голову. Даже жевать бутерброд перестала.
Пашка молчал. Долго сверлил меня взглядом, сжимая и разжимая кулаки, наконец, выдохнул и сказал:
— Хорошо, не говори. Не маленькая девочка.
— Спасибо, — чувствуя облегчение, прошептала я.
— Но если он посмеет тебя обидеть…
— Знаю-знаю! — Отмахнулась от брата, как от назойливой мухи.
— Вот так-то лучше. — Не сводя с меня испытующего взгляда, кивнул он и вцепился зубами в бутерброд.
Черт с ним, с пальто. Мысли метались между преподавателем, встреча с которым так и не состоялась, и странным парнем, который так подло подшутил надо мной. Суждено ли с ним еще увидеться? И хочу ли я этого?
Кто он, вообще, такой? Откуда взялся?
— Ты точно витаешь в облаках, — заметил Пашка, кидая очередной кусок колбасы коту.
— Вот и нет, — ответила я, все еще ощущая гнев, перемешавшийся с интересом и удивлением от недавно произошедшего.
Молчание, прерываемое лишь редким чавканьем брата-поросенка, затягивалось.
— Точно тебе говорю, — он вдруг начал трясти головой, словно решил сложный ребус.
— Отвали уже, — проворчала я.