Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Все четверо кивают Нике. Это значит, что записка прилетела от них.

Ника быстро вынимает из кармана носовой платок, прикладывает его к губам и, делая страдальческое лицо, подходит к кафедре.

— Фрейлейн Брунс, меня тошнит… Позвольте мне выйти из класса.

— Sprechen deutsch! [Говорите по-немецки! (нем.)] — сердито роняет Скифка, строго и подозрительно глядя на шалунью.

Ника Баян с покорным видом невинной жертвы переводит фразу на немецкий язык.

— Gehen sie, aber kommen sie schnell zurück [Идите, но скорее возвращайтесь назад (нем.).], — милостиво разрешает Августа Христиановна.

Ника тенью скользит из класса. У дверей она приостанавливается и, повернувшись спиной к классной даме, делает «умное лицо» по адресу класса. Мимика девушки богата, комический талант Ники известен всему классу. И весь класс, глядя на «умное» Никино лицо, дружно, неудержимо прыскает со смеху.

— Баян! — строго окликает девушку Скифка. — Опять клоунство, шутовство! Здесь не цирк и не балаган!

Ключ стучит по доске кафедры, лицо немки, обычно густо-розового цвета, теперь красно, как пион.

Но Ника ее не слышит. Она уже в коридоре… На лестнице… Быстро пробегает по частым ступенькам и птицей взлетает на третий этаж. Вот и дверь «клуба» — комнаты, имеющей исключительное назначение и отнюдь не похожей на клуб. Единственная лампочка светит тускло. В углу ярко пылает печь. Ника быстро распахивает ее железную дверцу и несколько минут, присев на корточки, смотрит на огонь. Потом вынимает из кармана тонкие ломтики черного хлеба, густо посыпанные солью, и осторожно кладет их на «пороге» печной дверцы.

Черные, собственноручно подсушенные сухари — любимое лакомство институток. Его приготовление жестоко преследуется начальством, но запретный плод особенно вкусен, и никакие наказания не могут отучить девочек от соблазнительного занятия.

Ника так увлеклась своим делом, что не заметила, как с имеющегося в «клубе» окна, с его широкого подоконника, соскакивают две девушки. Одна из них довольно полная, с матовым цветом лица, задумчивыми черными глазами и пышными черными волосами. Другая повыше; она тонка и стройна; своеобразно и энергично ее смуглое личико, похожее на лицо цыганенка. Курчавая шапка коротких волос дополняет сходство с мальчиком-цыганом, равно как и большие черные глаза с гордым, смелым выражением, строгие брови, почти сросшиеся на переносице, и шаловливая усмешка неправильного, по-детски капризного ротика.

Не замеченные Никой, обе девушки тихонько подкрадываются к ней сзади, и тонкие руки «мальчугана» ладошками крепко закрывают ей глаза.

— Ага! Попалась! Будешь сухари в печке сушить! — деланым басом говорит «цыганенок», в то время как ее подруга, оставаясь в стороне, беззвучно смеется.

— Ах! — скорее изумленная, нежели испуганная, со смехом роняет Ника.

— Берегись, о несчастная! Горе тебе! Ты заслуживаешь жесточайшей кары! — басит над ней смуглянка.

— Ха-ха-ха! Угадала! Угадала! Это Алеко! Алеко! — Ника вдруг разражается громким хохотом и бьет в ладоши.

Смуглые руки вмиг отпускают ее глаза.

«Алеко» и есть. «Земфира» и «Алеко». Двое героев Пушкинской поэмы «Цыганы» — Мари Веселовская, с ее глазами и лицом цыганки, и Шура Чернова — как два попугайчика из породы «inséparables» [Неразлучники (франц.).], дружат еще с младших классов и не расстаются ни на минуту. Хотя Алеко, герой «Цыган» Пушкина, и не цыган вовсе, а русский, попавший в табор, но тем не менее Шуру Чернову, похожую на мальчика-цыганенка, прозвали этим именем, а Мари Веселовскую — «Земфирой». Они вместе готовят уроки, вдвоем гуляют в часы рекреации [Рекреа́ция — отдых.], вместе читают книги. Их парты рядом. Они соседки и по столовой, и по классу, и по дортуару. Они обе ревнивы, как истинные дети юга. И ни та, ни другая не смеет дружить с остальными одноклассницами.

Сейчас обе они пробрались в «клуб», чтобы прочесть новую интересную книгу.

— Ага, цыгане, вот они чем занимаются! Как вам удалось вырваться из класса? — улыбаясь всеми ямочками своего розового лица, спрашивает Ника. Жар печки горячим румянцем обжег ее щеки, плутоватые карие глазки засверкали шаловливыми искорками.

— А вот… — начала было своим низким грудным голосом Земфира, но в тот же миг умолкла.

Внезапно «клуб» наполнился шумом, смехом и суетой. Как вихрь ворвались под его гостеприимную сень пять новых проказниц — неуклюжая, крупная Шарадзе, за ней высокая и изящная «невеста Надсона», гибкая, тоненькая и нежная, сама похожая на цветок Хризантема, донна Севилья, с ее восторженным лицом и рассеянно блуждающими белесоватыми глазами, и подруга Муси Сокольской, «Золотая рыбка», или Лида Тольская, маленькая шатенка с веселыми прозрачными серыми глазами и хрустальным голоском.

Если слабость Муси Сокольской — цветы, особенно хризантемы, то у Лиды Тольской другое пристрастие: она обожает рыб. Как дома, так и здесь, в институте, в ночном шкафчике в дортуаре, у нее имеется крошечный аквариум, который она получила от своего брата в день ее рождения. С аквариумом много возни: надо каждый день менять воду, чистить его, кормить живущих в нем четырех золотых рыбок и двух тритонов. Надо скрывать существование аквариума от Скифки и другой, французской, классной дамы, от инспектрисы и прочего начальства. Делу содержания аквариума Лида Тольская предается с восторгом. Золотые рыбки и тритоны — это ее сокровище, ее богатство. И сама она похожа на рыбку — с ее холодными глазами, спокойными движениями и тоненьким голоском. «Золотой рыбкой» и прозвали ее подруги.

— Сухари! Сухари! Душки сухари! Прелесть сухарь! — запела армянка, подскакивая к печи и выхватывая оттуда горячий, обгорелый чуть не до степени угля кусочек хлеба, и тут же отдернула руку.

— Ай, жжется! — взвизгнула она на весь «клуб» и закружилась по комнате, дуя себе на пальцы.

— Как вы удрали от Скифки? Вот молодцы! — весело воскликнула Ника.

— Меня затошнило, как и тебя, — рассмеялась донна Севилья, — им (она мотнула головой на Хризантему и Золотую рыбку), как водится, захотелось пить; у нашей Шарадзе спустился чулок, потому что лопнула подвязка, — как видишь, все причины уважительные, не правда ли?

— А невеста Надсона как?

— А невесту Надсона увлек призрак жениха, — засмеялась Шарадзе, — и она, проходя мимо Скифки, тоже стала невидимой, как призрак или мечта.

— Глупые шутки, — презрительно произнесла белокурая Наташа и продекламировала вполголоса:


Я не Тому молюсь, Кого едва дерзает
Назвать душа моя, смущаясь и дивясь,
И перед Кем мой ум бессильно замолкает [Стихотворение С. Надсона, русского поэта конца XIX века.].

— А разве у тебя есть ум? А я и не знала, — невинно роняет подоспевшая Тамара Тер-Дуярова.

— Шарадзе, не воображаете ли вы, что вы́ умны? — вступается Золотая рыбка.

— А то глупа? Кто умнее — ты или я? Это еще вопрос, — неожиданно вспыхивает Шарадзе. — Кабы умна была, шарады да загадки решала бы, а то самой пустячной из них, душа моя, не умеешь решить, несмотря на все старания.

— Задай, мы все решим сообща, — примиряющим тоном предлагает Ника.

— То-то, решим… — ворчит Шарадзе, забавно двигая длинным носом. — Вот тебе, решай, коли так: «Утром ходит в лаптях, в полдень в туфлях, вечером в башмаках, а ночью в облаках». Что это?

Общее молчание на миг водворяется в «клубе».

— Что это? — возвысив голос, повторяет Шарадзе и обводит подруг торжествующим взором.

Те молчат. Донна Севилья копошится у печки, аккуратно раскладывая у самой дверцы свои и чужие ломтики черного хлеба, предназначенные на сухари. У остальных озадаченные, напряженные лица.

— Не знаете? Не угадываете? Ага! Я так и знала, — торжествует Шарадзе и быстро поворачивается к Нике: — Ты, душа моя, самая умная, и не можешь решить?

— Благодарю за лестное мнение, синьорина, — отвечает Ника, отвешивая насмешливый поклон и делая «умное лицо», глядя на которое, все присутствующие неудержимо хохочут.

— Ага! — торжествует Шарадзе. — Значит, не доросли. Это, душа моя, не шутка — загадку решить.

— Ну, да ладно уж, ладно, не ломайся, говори, что это, — нетерпеливо требует Алеко.

Шарадзе еще молчит с минуту. Новый торжествующий, полный значения взгляд — и она неожиданно выпаливает с апломбом:

— Это — месяц. Месяц небесный, душа моя, только и всего.

Эффект получается неожиданный. Даже все подмечающая Ника и насмешница Алеко Чернова забывают напомнить Тамаре о том, что земного месяца до сей поры еще не видали, — и они поражены, как и остальные, неистощимой фантазией Шарадзе. Наконец Хризантема первая обретает способность говорить:

— Месяц? Как странно! Но послушай, Шарадзе, как же в лаптях и башмаках? Месяц — и в лаптях… Странно что-то.

— А по-твоему, душа моя, он должен босиком ходить, что ли? — набрасывается на нее армянка.

— Я… Я не знаю… — роняет смущенная Муся.

— И я не знаю, душа моя. В том-то и дело, что ни я, ни ты, и никто, душа моя, не знает, как он ходит: в лаптях, босой или в башмаках; а знали бы, так никакой загадки и не было бы, — с тем же победоносным видом заключает Тамара.

Ника Баян при этом неожиданном выводе разражается неудержимым смехом. Хохочут и все остальные.

— Нет, она обворожительно наивна, наша Тамарочка, — шепчет Алеко, покатываясь на весь «клуб».