logo Книжные новинки и не только

«Изумрудный дождь» Линда Ли читать онлайн - страница 1

Knizhnik.org Линда Ли Изумрудный дождь читать онлайн - страница 1

Линда Фрэнсис Ли

Изумрудный дождь

Пролог

Август 1889 года

Бремя одиночества. Порой невыносимое. Иногда неприметное. Глубокий след, что остался от немыслимо далеких дней, наполненных солнцем и смехом. Воспоминания, как призывная песня сирены, манили в опасные глубины прошлого. Возвращаться туда ему вовсе не хотелось.

Он глубоко вздохнул и провел сильной, по-мужски красивой рукой по темным волосам. Прищурился от бившего в голубые бездонные глаза солнечного утреннего света, что вольно лился в окно. Должно быть, вечный танец золотисто вспыхивающих в солнечных лучах пылинок и вызвал из небытия эти, казалось, давно и надежно забытые воспоминания.

Но, может быть, сказал он себе, дело просто в том, что конец лета застал его в Нью-Йорке. Худшее для него время года, по крайней мере в последние три года.

— Сэр? Что-нибудь не так?

Он мысленно приказал себе вернуться в свою контору на Пятой авеню и отвернулся от окна:

— Нет, все в порядке, Генри. Так на чем мы остановились?

— На вандервеерском договоре, сэр, — быстро отозвался его помощник.

От этого договора по меньшей мере ближайшие пять лет будут зависеть доходы его компании. Он взял в руки документ, им же самим составленный несколько дней назад, и придирчиво, строка за строкой, перечитал его. Потом положил на стол и уверенно поставил под ним размашистую подпись — Николас Дрейк.

— Очень хорошо, сэр. Сегодня же утром я отправлю его с посыльным. — Помощник положил перед Николасом еще несколько листков: — Список дел на сегодня, сэр. — Генри скользнул взглядом по листку у себя в руке. — В девять утра у вас назначена встреча с Мейнардом Гибсоном. Он уже здесь, как всегда, вовремя. А в десять…

Голос помощника отодвинулся куда-то далеко-далеко и превратился в монотонное неразборчивое бормотание. Перед глазами Николаса встала яркая картина дождя. Как будто все вокруг задернули ниспадающей складками прозрачной завесой. И ее словно фарфоровое лицо. Он ласково обхватывает ее облепленную мокрыми светлыми волосами голову и притягивает к себе. Ее пухлые алые губы чуть приоткрываются. В те далекие дни первых весенних ливней он любовался ее распахнутыми темно-зелеными глазами. Взгляд у нее изумленный, но полный ожидания, надежды и желания. Он склоняется к ней и легонько прихватывает зубами ее верхнюю губу, мягко втягивает в рот и чувствует, как приподнялись бутончики ее сосков под насквозь вымокшей тоненькой блузкой.

— …К счастью, вы выступаете после мэра, а многоречивость его нам хорошо известна. Я уверен, что вы не опоздаете, если выйдете из конторы около половины первого. Вы возвращаетесь к трем для встречи с делегацией Женской лиги, — монотонно продолжал Генри. — Они просили два часа, я дал согласие на один час. Похоже, будут просить денег.

Губы Николаса дрогнули в едва заметной улыбке. За семь месяцев работы Генри научился многому.

— В четыре у вас назначена встреча с Тедом Мэтьюзом из Филдинг-банка. Я уверен, вы слышали, что он пытается продать старую кирпичную развалюху, которую называет отелем. Похоже, он единственный в городе, кто не знает, что вы больше не занимаетесь строительным бизнесом. — Генри пренебрежительно покачал головой и продолжил: — А в шесть вечера…

Николас поудобнее откинулся на спинку кресла и перестал слушать. Вспомнился ее удивительный грудной смех, окутывавший пронзительной нежностью, неотступный и затрагивающий неведомые доселе душевные струны. В те дни он перестал быть равнодушным сторонним наблюдателем и решительно шагнул в самую гущу превратностей жизни. Своей беззаветной любовью она дотянулась в нем до чего-то такого, чего он сам не понимал да и не хотел понимать.

Отвернувшись, он взглянул в окно, за которым продолжала идти своим чередом жизнь.

— …He говоря уж о том, что почти каждый час вашего рабочего дня расписан так, как вы хотели.

Николас какое-то время безучастно смотрел, как внизу по тротуарам прогуливаются женщины с детскими колясками, как мужчины, смеясь, хлопают друг друга по спинам, веселясь над очередной скабрезной шуткой. «И сегодня, — подумал он, — будет очередной отупляющий, изнурительный день, который напрочь сотрет всякое воспоминание о грудном смехе». Николас судорожно вздохнул.

— Сэр? — неуверенно спросил Генри. — Что-нибудь еще?

Не получив ответа, он оглядел отделанный темным дубом и элегантно обставленный кабинет с теснящимися вдоль стен книгами в кожаных переплетах, как бы в надежде на чью-то помощь.

— Мистер Дрейк?

Николас повернулся к своему помощнику.

— Мне пригласить мистера Гибсона или попросить его подождать еще немного? Может быть, предложить ему еще кофе или чаю?

— Нет, нет, Генри, — мягко, с нотками легкого, сожаления в голосе, проговорил Николас. Он наклонился и вытащил из стопки на своем блистающем аккуратностью письменном столе еще одну папку. — Пригласите его.

Несколько мгновений спустя в кабинет вошел Мейнард Гибсон. За ним по пятам следовала секретарь, держа наготове блокнот.

— Привет, Николас! — жизнерадостно гаркнул Мейнард.

Но тут дверь широко распахнулась и мимо него с возгласом «Ники!» в кабинет ворвался какой-то человек.

При виде него Николас, забыв обо всем, подскочил как ужаленный.

При всей своей солидной наружности незваный гость вел себя как дитя-переросток. Голос его, мягкий и робкий, никак не вязался с обликом крепко сбитого мужчины. На нем был мятый свитер, рубашка застегнута наискось. По его шумному дыханию можно было заключить, что он всю дорогу бежал.

— Джим, ты что здесь делаешь? — настороженно спросил Николас. — Что-нибудь случилось?

Ответ он знал заранее. Безусловно, случилось. И нечто весьма неприятное. Следовало бы сразу догадаться об этом. С какой стати с самого утра его так тянуло в безвозвратно ушедшее прошлое?

Джим с трудом перевел дыхание и голосом, полным слез, ответил:

— Это Элли.

Николас вздрогнул как от удара. Элли…

— Ей нужно помочь!

Николас покрепче вжался спиной в мягкую спинку кожаного кресла. Перед его мысленным взором вновь ярко вспыхнуло все то же видение — весенний дождь и ее изумрудные глаза. Боже мой, только не это. У него нет сил. Он не может прийти к ней, чтобы все это началось сначала.

Даже если он не смог ее забыть — а в глубине души Николас знал, что не сможет никогда, — с каждым проходившим днем ему все реже и реже казалось, что вот это она идет по противоположной стороне улицы, разглядывает витрину магазина, смеется шутке продавца цветов на углу. Он помнил ее, но по крайней мере сумел хоть немного высвободиться и не собирался отказываться от достигнутого.

Николас глубоко вздохнул и стал смотреть в окно.

— Ники, ради Бога! — совсем уж по-детски запричитал Джим. — Не сходи с ума! Ей действительно нужна помощь!

— Нет, — выдавил Николас сквозь крепко стиснутые зубы.

— Ники, послушай! — Джим утер рукавом нос, и голос его упал до еле слышного шепота. — Ты не можешь не прийти, понимаешь? Не можешь! — У него перехватило горло. — Элли умирает.

Известие обожгло Николасв как огонь. Он вдруг понял, что не может вздохнуть. Элли умирает? Солнечный свет и смех в мгновение ока погасли, как неверное пламя свечи. Да это невозможно. Сияющая, трепещущая страстью Элли, с ее склонностью к нелепостям, умирает? Бред!

Но, несмотря на всю убедительность рассуждений, он не мог выбросить из головы мысли о той тяжести, что с самого раннего утра лежала на сердце. Помнил он и о том, что в глубине души Элли таилось нечто темное, порой заслоняющее переполнявший ее свет, и поэтому слова Джима могли быть правдой. Но самое главное было в другом: когда однажды Николас раз и навсегда дал себе слово больше никогда с ней не видеться, ему и в голову не могло прийти, что настанет миг, когда это слово ему придется нарушить.

Понимание этого потрясло Николаса. Больше не раздумывая, он бросил ручку на стол. Чернила каплями полночного мрака брызнули на документы и папки

— Отмените все встречи, Генри. Я скоро вернусь. Генри в изумлении уставился на Николаса , но быстро совладал с собой и коротко спросил:

— Когда?

Николас на мгновение задумался и бросил:

— Когда смогу.

С этими словами он стремительно вышел из кабинета. Джим поспешил следом за ним. Генри и посетители в замешательстве переглянулись. Наконец секретарша покачала головой и поинтересовалась:

— А кто такая Элли?

Часть I

ОБЪЯТИЕ

Глава 1

Апрель 1896, тремя годами раньше

Виновен. Слово могло показаться простым, но как много за ним стояло.

Решение присяжных было оглашено в мертвой тишине. Слова приговора гулко отдавались в богато отделанных деревом и мрамором стенах суда. Мгновение — и в зале началось настоящее столпотворение.

Репортеры — «Ивнингсан», «Ивнингпост» и даже «Нью-Йорк таймс» направили своих людей — продирались сквозь толпу, на ходу запихивая блокноты в портфели из потертой кожи. Пару минут спустя они уже мчались к выходу, торопясь в свои редакции. Никто из газетчиков не хотел быть обойденным. Обвинительный приговор станет самым сенсационным материалом первой полосы после сногсшибательной новости о назначении президентом совета уполномоченных департамента полиции Нью-Йорка Теодора Рузвельта, переполошившего всех стражей порядка своей реформой.

Элиот Синклер смотрела с галереи на всю эту суету внизу и с неохотой призналась себе, что чем дальше, тем ей будет легче. Любимая шляпка, ошеломляющее творение ее собственных рук, над которым она трудилась всю последнюю неделю, лежала у нее на коленях нещадно измятая. Перья торчали во все стороны, ленты неопрятно свисали. Подол ее длинного светло-зеленого платья был заляпан грязью и испорчен какими-то белесыми полосами. Однако она могла надеяться, что из-за беспорядка в ее одежде никто не обратит внимания на красные чулки, до нынешнего дня приносившие ей удачу.

Сегодня утром Элли припозднилась, и ей пришлось изо всех сил мчаться по Бродвею, чтобы не опоздать в суд. Однако вместо того чтобы скромно войти в величественные двери обители закона, она принялась разнимать двух ожесточенно спорящих извозчиков, которые почему-то не сумели по достоинству оценить ее миротворческие усилия. Но разве могла она поступить иначе? Элли недовольно поморщилась и подумала, что еще немного и сомнительного вида типы просто-напросто прикончили бы друг друга. Только шлепнувшись в самую середину грязной лужи прямо на свою замечательную шляпку и вызвав у парней взрыв бурного веселья, Элли начала понимать, что, пожалуй, ошиблась в оценке ситуации. Улаживать было нечего. Но для успокоения совести она, упрямо выпятив подбородок, убедила себя, что все выглядело в точности как жестокая ссора.

Поняв свою оплошность, Элли поднялась из лужи, расправила хрупкие плечи, с холодной вежливостью пожелала извозчикам всего наилучшего и, подбирая мокрый подол платья, величественно поплыла вверх по ступенькам к дверям суда. Самым удивительным оказалось то, что караульный пропустил ее внутрь. И хотя она поспела вовремя и на ней были приносящие удачу красные чулки, Гарри Диллард был все-таки осужден.

«Если бы только можно было подойти к нему», — уныло подумала Элли, сидя на опустевшей галерее и мрачно перебирая испачканные ленты на шляпке. Снова оказаться в объятиях его сильных рук. Если бы он обнял ее. Если бы. Конечно, этого не будет никогда. Уж в этом она может быть уверена. Все кончилось еще до того Случая.

В день, когда по Нью-Йорку мгновенно распространилась весть, что Гарри Дилларда застрелили, Элли собрала все свое мужество и, пожелав себе стойкости, отправилась на Лафайет-плейс, где он, собственно, и жил, прекрасно понимая при этом, что любой человек, имеющий хоть каплю здравого смысла, никогда бы на это не решился. Она призналась себе, что всякий раз, когда дело касалось Гарри Дилларда, ее здравый смысл куда-то мгновенно испарялся.

Дверь ей открыл широкоплечий верзила, больше похожий на телохранителя, чем на привратника. Он оставил Элли ждать на пороге и ушел в дом посмотреть, на месте ли босс. «А то ты не знаешь», — мысленно фыркнула она ему вслед, добавив несколько нелицеприятных эпитетов по этому поводу. Интересно, как это Гарри может не быть дома? В него всадили пару полновесных пуль, а это не самое подходящее состояние для заключения сделок или занятий благотворительностью.

Но она благоразумно прикусила язык и смиренно осталась ждать неизбежного.

Тип возвратился и сообщил, что хозяина нет. Элли не удивилась, потому что всякий раз, когда она пыталась увидеться с Диллардом, того не оказывалось дома.

Восемь лет назад, в один из летних дней, он привез ее на Шестнадцатую улицу и, остановившись около одного из домов, сказал, что это ее дом. Элли, пораженная, застыла на тротуаре, а мимо нескончаемой вереницей катили экипажи. «Так будет лучше всего, — сказал Диллард своим бархатным, вкрадчивым голосом, — не стоит держаться за отношения, которые зашли в тупик». И божился, что все это только ради ее счастья. До сих пор ей хотелось верить, что это так.

Хотя сейчас это вряд ли имело какое-то значение. Его нет. Смертельное ранение в живот. Уже три месяца, как он умер. А все эти нынешние хитроумные судебные разбирательства, ставшие возможными благодаря какому-то безвестному закону американской Фемиды, были всего лишь соблюдением формальностей для признания Гарри Дилларда виновным в мошенничестве, с тем чтобы власти смогли взыскать все нажитое им имущество в свою пользу.

Элли, однако, вынуждена была признать, что занятая им позиция действительно уберегла ее от многих неприятностей. По крайней мере она надеялась, что это так. Дом был ее собственностью, дарственная оформлена безупречно во всех отношениях. Был лишь один-единственный документ, который мог бы привести к Дилларду — покровителю уголовников и букмекеров на ипподроме в одном из самых опасных районов Нью-Йорка до того рокового дня, когда его застрелил взбешенный муж, с чьей женой он путался последнее время. Да, подумала Элли, в конечном счете он обеспечил ей такую безопасность, о которой можно было только мечтать. Как знать, может быть, Гарри Диллард и правда любил ее.

Элли закрыла глаза, и ее губы тронула едва заметная улыбка. У нее есть собственный дом. И те, кто в нем живет. Они любят ее, переживают за нее. И плевать на все эти судебные тяжбы. Виновен, не виновен — какая разница? На самом-то деле от этого в ее жизни ничего не менялось. Хотя она знала, что где-то в глубине души завязался крохотный узелок надежды. Теперь не существовало возможности что-то изменить. Все сожаления и печали остались в прошлом. Об этом позаботился человек по имени Николас Дрейк.

Элли, насколько это было в ее силах, поправила прическу, для вида отряхнула с платья засохшую грязь и поднялась со стула. Пора домой. И тут она заметила его. Этого человека она никогда раньше не встречала. Темный шатен. Даже отсюда было видно, какие у него ярко-голубые глаза.

Элли была уверена, что не знает его, однако мужчина, задрав голову, в замешательстве смотрел на нее, слегка наморщив лоб. Как будто они давным-давно знакомы, вот только имени он никак не может вспомнить.

От накатившего неприятного предчувствия у нее тяжело забилось сердце. Все мысли о судебном разбирательстве, предательстве, об измятой шляпке и забрызганной грязью юбке вылетели из головы. Весь ее мир сейчас замкнулся лишь на этом человеке и на том, что она чувствовала под его пристальным взглядом. Словно он разглядел в ее душе то потаенное, что она давным-давно глубоко запрятала.

Мужчина обладал весьма незаурядной внешностью. Лицо и рот его невольно манили к себе, а глаза, что неотрывно следили за ней, были полны безмолвного призыва.

Элли едва не улыбнулась ему и уже начала поднимать затянутую в перчатку руку для приветствия, но вовремя спохватилась. Безумное желание было отогнано прочь. Она напомнила себе о том, где находится и, само собой, о том, кто она такая — незаконнорожденная дочь Гарри Дилларда.

— Мои поздравления, старина!

Николас вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Рядом стоял тот, встречи с кем он хотел избежать любой ценой.

— Спасибо, — коротко поблагодарил Николас, бросив нетерпеливый взгляд на собеседника.

— Сколько же времени ты положил на то, чтобы разгрести все это! Ничего не скажешь — уложил Дилларда на обе лопатки! Все вокруг говорят, что ты ошибся с призванием. Тебе не бизнесом надо заниматься, а судейскими делами. А впрочем, ты все равно своего добился! Может, теперь другие ипподромные заправилы десять раз подумают, прежде чем затевать игры с такими, как ты.

Николас слушал вполуха. Он снова повернулся к галерее, почему-то чувствуя необходимость еще раз увидеть эту женщину. Но она уже ушла. Он внимательно оглядел весь балкон. Пусто. Ни белокурых волос, ни глаз цвета морской волны.

— В чем дело, старина? Кого ты там высматриваешь?

— Да никого. Мне пора. — Николас выхватил из-под сиденья кожаный портфель и решительно зашагал по центральному проходу.

— Дрейк, послушай! Куда ты? Николас не ответил, он даже не слушал. Распахнув двери, он торопливо вышел в фойе зала заседаний. В помещении с высоким потолком и мраморным полом стоял неразборчивый гул голосов. Николас принялся оглядываться в поисках незнакомки. С высоты своего роста сделать это ему было вовсе не трудно. Он пристально вглядывался в лица людей, что двигались со стороны лестницы к выходу. Женщины и мужчины, пожилые и молодые, но мадонны с мерцающими светящимися волосами, что смотрела на него с галереи, и след пропал.

Николас устремился к резным дубовым дверям и в два счета оказался на верхних ступенях лестницы из грубого гранита, спускавшейся к мощенной булыжником улице. Сощурившись от яркого солнечного света.

он посмотрел по сторонам, но незнакомки не обнаружил.

— Николас!

Вздрогнув, он обернулся, отчего-то решив, что его окликнула прелестная незнакомка. Конечно, это была не она. Вместо ангельского видения к нему торопливо подходил невысокий плотный человек.

— Оливер, — переведя дыхание, разочарованно протянул Николас.

— Полагаю, что в данный момент ты весьма доволен собой, — сияя ослепительной улыбкой, проговорил Оливер Уикс.

Это действительно было так. Гарри Диллард нажит палея на людских слабостях. Всем было известно, что он владеет салуном, но мало кто ведал, что у него имеется и собственный дом терпимости. Однако Николас узнал еще кое-что. Грехи этого человека оказались гораздо тяжелее, чем он подозревал. Добиться признания Дилларда виновным не составило труда, как только Николас раскопал кое-какие подробности его темных делишек на бегах и представил суду.

Но сейчас Николас мог думать только о том, что, похоже, безнадежно потерял эту женщину. А в таком огромном городе, как Нью-Йорк, скорее всего второй раз им уже не встретиться. Это удручало и казалось просто нелепым. Он даже не знал, кто она, — безымянная личность в переполненном зале суда. Он очень хорошо запомнил ее лицо — нежное, казавшееся фарфоровым, волосы ослепительно белокурые. И глаза — два изумрудных озера. Шляпки на ней не было, прическа в беспорядке, и он был готов поклясться, что платье ее было заляпано грязью. Николас даже головой потряс. То, что он аж задохнулся, увидев ее, скорее всего шутка разгоряченного воображения. Слишком много бессонных ночей стоила ему борьба за то, чтобы восстановить поруганную честь родителей.

Ясное дело, ему нужна женщина… Чтобы согревала постель. Чтобы можно было погрузиться в ее тело. Чтобы на несколько благословенных часов забыть обо всем. Такая малость. И сколько женщин вокруг, ждущих лишь его знака.