— Да, для себя в 1962 году. И умер здесь же двенадцать лет спустя. Ходили слухи, что в поместье обитает его призрак, поэтому долгое время оно стояло заброшенным. Когда Эван купил его, тут были практически развалины. — Открыв заднюю дверь (у этого «Ниссана» она поднималась вверх), Отис выудил мой чемодан. — Хотя, вероятно, настоящая причина в том, что стиль Маллоя вышел из моды. Но сейчас его считают гением и провидцем, а все его здания признаны шедеврами. «Архитектурный дайджест» умирал от желания сделать репортаж, но Эван отказал. Ни за что, говорит. Обещает спустить собак, если они объявятся.
— Он здесь? Мистер Рочестер?
— Эв? Не-е, как всегда, в отъезде. А София спит. Во всяком случае, мне так кажется. Сложно сказать, музыка у нее гремит сутки напролет. Но ты же наверняка очень устала! Давай отведем тебя в твой новый дом. — Он вытащил ручку моего чемодана. — Оставь ключи в машине, я утром переставлю.
Я подхватила дорожную сумку и пошла за ним к ведущим вниз деревянным ступеням. Океан теперь шумел так, будто находился всего в нескольких сантиметрах под ногами. Ступеньки все покрылись мхом, и я крепко держалась за перила. Все мысли о роскоши, появившиеся у меня при виде главного дома, разбились о небольшой коттедж у подножия ступенек. Некрашеный деревянный домик в зарослях дикого кустарника. Остроконечная деревянная крыша. Остатки дымохода. Выцветшая табличка над дверью.
— Что тут написано?
— Коттедж «Магритт» [Рене Магритт (1898–1967) — бельгийский художник-сюрреалист. Одни из самых известных его картин — «Сын человеческий» и «Влюбленные».]. В сороковых годах тут было поселение живописцев. Десять коттеджей получили имена в честь известных художников, но все сгорели, кроме этого.
Отис толкнул дверь. Торшер освещал одну большую комнату с непритязательной обстановкой: простая потускневшая мебель в деревенском стиле, почерневший от времени камин, облицованный кирпичом. Над каминной полкой висело потемневшее зеркало в золоченой раме, а бóльшую часть деревянного пола закрывал обтрепавшийся плетеный ковер. Напротив камина виднелись стеклянные, слегка перекосившиеся раздвижные двери.
— Днем все выглядит лучше! — Отис явно переживал.
— Тут мило. Уютно, — успокоила его я, бросая свою поклажу на кровать с пушистым покрывалом и пологом на четырех столбиках. — Напоминает детский лагерь, только двухэтажных кроватей не хватает.
— Тут все сохранилось как было, только стеклянные двери появились позже — Маллой захотел вид на океан. А мебель досталась от родителей Эвана. Они были археологами, в основном ездили в Южную Америку.
— А сейчас они на пенсии?
— Если можно назвать пенсией смерть. Они разбились в самолете, когда Эван учился в Стэнфорде.
— О. — Глаза искали, на чем бы остановиться, и заметили на прикроватной тумбочке торчащий в разные стороны букетик полевых цветов в стакане. — Милый букетик.
— София собрала. Беспокоилась, что, пока ты приедешь, они уже завянут. Полевые цветы долго не стоят.
— Очень мило с ее стороны.
— Она может быть милой. Иногда. — Отис поправил очки на носу. — Итак… смотри, за раздвижными дверьми тут кухонька, в холодильнике я оставил тебе кое-что на завтрак. Сеть тут есть, но не так чтобы отличная, с мобильным еще хуже. Если совсем отрубится, а тебе очень нужно — можешь пойти к главному дому, там стоит усилитель. А, и кстати, воду можно пить из-под крана, она из колодца, вкуснючая.
Я кивнула, сдерживая зевок.
— Еще у тебя есть собственная терраса, и оттуда вид на бухту, как я тебе отправлял.
Я смерила взглядом стеклянные двери.
— А занавески?
— Могу найти какие-нибудь, если хочешь. Но там снаружи ничего особенного.
Подойдя ближе, я всмотрелась в темноту. Слышался шум прибоя, но самих волн не было видно.
— Так это здесь случилось? Беатрис Мак-Адамс утопилась в этой бухте?
— Ага. В прошлом декабре. В вечернем платье. С ума сойти, да?
Вечернее платье и высокие каблуки. Помню, как меня зацепила эта деталь, когда об этом без конца кричали в СМИ.
— Ну, — Отис хлопнул в ладони, — падай, отдыхай. Кровать вполне удобная, сам проверял. — Он покачивался с пятки на носок в тапочках, как делал всегда. — Я очень рад, что ты здесь, Джени, правда. Ты сделала правильный выбор. Вот увидишь.
Пока что на правильный выбор похоже не было, но я выдавила улыбку.
— Я по тебе очень скучала, О.
— И я тоже. Как сумасшедший. Но теперь мы снова рядом, прикрываем друг другу спины. Присматриваем друг за другом — как когда работали вместе в «Клоуне», да?
— Еще бы.
Мы снова обнялись, и Отис ушел. Вскоре его шаги стихли в отдалении. Какой одинокий звук.
Я вытащила телефон: всего одна полоска, и та, мигнув, исчезла, точно потухшая свеча.
Наверху кухонного шкафа стоял черный стационарный телефон, и никакого тебе гудка в трубке.
Да и кому мне звонить в это время?
Сумка с туалетными принадлежностями отправилась в простенькую ванную. Натужно закряхтев, кран выплюнул по очереди порции ледяной воды и кипятка.
Отерев лицо от дорожной пыли и почистив зубы, я устало дотащилась до комнаты и начала распаковывать вещи. От миниатюрного, встроенного в стену с отшелушивающимися обоями шкафа для одежды пахло как в доме пожилой незамужней тетушки и еще пылью. Ящики заело, и я с трудом выдернула верхний. Он был забит журналами мод: Harper’s Bazaar, Marie Claire и другими.
Я открыла один, Vanity Fair от две тысячи тринадцатого года, на страничке с загнутым уголком. Реклама Lancôme во всю страницу: Беатрис Мак-Адамс на вершине своей карьеры. Изысканное серебристое существо c зелеными, подернутыми дымкой глазами.
Похоже, все журналы в ящике с загнутыми уголками. Я пролистала еще несколько до отмеченных страниц: на каждой — фотография Беатрис на пике славы.
Журналы отправились кучей на пол. Уложив вместо них свое белье, шорты и топы, я наконец стянула мятые дорожные вещи и переоделась в пижаму — тонкую белую рубашку, купленную специально для, как я думала, мягких калифорнийских ночей. Она чувственно облегала колени, и я мельком увидела отражение в позолоченном зеркале над камином: невысокая бледная девушка в полупрозрачной ночной рубашке.
Не красавица. Просто «довольно милая».
Мне неожиданно захотелось нежного прикосновения.
Чувство удивило меня. Уже год, как я заперла эту часть себя глубоко внутри. Так почему же сейчас, в измотанном состоянии, в странной новой обстановке, так далеко от всего, что я считала домом, меня неожиданно охватило желание? Я подошла ближе к зеркалу, уже крапчатому от старости, будто его темные глубины могли подсказать ответ.
В отражении за мной что-то шевельнулось.
Я так и подпрыгнула на месте.
Прямо за стеклянными дверьми парила чья-то фигура. Туманная, белесая. Бестелесная.
Сердце забилось как сумасшедшее.
— Мама?.. — невольно вырвалось у меня.
Кто бы или что бы то ни было, оно отступило в темноту.
Пару мгновений я стояла неподвижно. А затем решительно повернулась и пошла к дверям. Прижалась к стеклу, прикрывшись ладонями от света, но снаружи только лунный свет мерцал между ветвей дерева, покачивающегося на ветру. У меня вырвался смешок. Как это похоже на меня — представить вместо лунного света призрак мамы.
Отперев дверь, я дернула створку, туго поехавшую по неровному пазу, и вышла в прохладную ночь.
Черная гладь с белыми, будто светящимися гребешками волн тянулась, докуда хватало глаз. Едва заметный абрис утесов виднелся слева, с растущим у самого обрыва кипарисом, напоминающим силуэт сумасшедшей с разметавшимися волосами.
Прибой шумел так, что теперь скорее напоминал канонаду. Выстрелы пушек звучали один за другим. Артиллерия не умолкала.
И вдруг по коже побежали мурашки.
Такие мурашки расползаются от шеи и по всей макушке, когда за тобой кто-то наблюдает.
Я шмыгнула обратно в дом, дернула за стеклянную дверь и заперла ее на задвижку. Затем проверила входную дверь: там была замочная скважина из тех, в форме черепа, что делали для больших старомодных ключей.
Но ключа у меня не было. Внутри начала подниматься паника.
Прекрати! Сама себя пугаешь! Это все усталость. И дезориентирующий эффект от новой обстановки.
Просто надо поспать.
Я забралась в кровать, наслаждаясь свежестью белья, и укрылась пледом. Снова вспомнила о призрачной фигуре в зеркале, и в голову закралась другая мысль. Безумная женщина в вечернем платье.
Беатрис.
А затем меня утянуло в сон.