Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Лиз Карлайл

Невеста в алом 

Пролог

Относитесь к солдатам, как к своим детям, и они последуют за вами в самые глубокие долины, относитесь к ним, как к своим любимым сыновьям, и они будут защищать вас до самой смерти.

Суньцзы. Искусство войны

Лондон, 1837год


В старинном доме на Уэллклоус-сквер светильники горели приглушенным светом, слуги, потупившись, скользили, словно безмолвные привидения, по коридорам; остро пахло мазью и камфарой — тем, что служит признаками приближающейся смерти.

Наверху, в роскошной комнате хозяйки, огонь в камине, который поддерживался в период с сентября по июнь, уже прогорел, и, устроив резкий, пусть и не такой сильный, как всегда, нагоняй, ей наконец-то удалось выгнать надоедливых посетителей — слезливых родственников, унылых священников и болтливых медиков.

Теперь, затерявшись на огромной средневековой постели, она лежит, как стеклянное украшение в коробке из ваты. Семь поколений ее семьи переходили из этого мира в мир иной на этой постели, потускнела отделка под орех, как и черные волосы, которые когда-то были у старухи. Но к ужасу ее семьи, возраст не изменил ее крючковатый нос, не уменьшил огонь в глазах и нисколько не ослабил силу воли.

Одетая в пышную шелковую с ручной вышивкой ночную рубашку, прижав к сердцу четки из черного янтаря, она задумалась о том, кто сможет продолжить ее династию. Она была стара, и была стара уже тридцать лет — или, возможно, родилась уже старой, как и многие из ее рода. Но старуха знала, что нельзя уйти, оставив что-то недосказанным, и положиться на волю случая. Трудные решения еще не приняты, а она никогда не уклонялась от своих обязанностей.

О, ее время еще не пришло, она была почти уверена в этом — несмотря на свои восемьдесят восемь лет и причитания докторов, которые устраивали ежедневный парад вокруг, как они считали, ее смертного ложа.

Но возможно, правы они, а она ошибается. Как знать?..

Однако, если признать такую возможность, это будет означать кончину Софии Жозефины Кастелли.

— Мария! — сказала она, решительно протягивая руку. — Возьми мои четки и приведи мне ребенка. И принеси мне карты. Просто я… я напоследок хочу быть уверенной в том, что делаю.

Мария дернула шнурок и отослала вошедшую служанку выполнять приказание хозяйки, затем подошла к массивному платяному шкафу, достала оттуда маленькую шкатулку синьоры из эбенового дерева с крышкой на петлях, украшенную по краю чеканной медью, почти стершейся от старости.

Она отнесла ее к постели, но старуха взмахом руки отослала ее от себя.

— Очисти карты для меня, Мария, — приказала она.

— Конечно, синьора.

Мария покорно подошла к небольшой тумбочке. Взяв по щепотке сушеной травы из каждой из четырех фарфоровых ваз, она бросила их в неглубокую латунную чашку и подожгла свечой. Достав карты из шкатулки, она четыре раза провела колоду карт через белый дым, призывая четыре стихии — ветер, воду, землю и огонь — направлять ее руку.

Мария положила карты на покрывало около нее. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежала длинноногая черноволосая девочка в накрахмаленной белой блузе.

— Бабушка! — вскричала она, бросаясь на кровать. — Они сказали, что я не могу к тебе подняться!

— Но теперь ты здесь, Анаис, не так ли? — Старуха положила руку на детскую голову, но смотрела мимо нее, на женщину в сером, которая все еще медлила на пороге, неуверенно сжимая руки.

Гувернантка опустила взгляд и слегка присела в реверансе.

— Добрый вечер, синьора Кастелли. Синьора Витторио.

— Здравствуйте, мисс Адамс, — ответила старуха. — Я хотела бы остаться наедине со своей правнучкой. Надеюсь, вы не против?

— Да, конечно, но я… — Гувернантка слегка неодобрительно взглянула на карты.

— Надеюсь, вы не против? — повторила старуха на этот раз с ледяной надменностью, несмотря на свой болезненный внешний вид.

— Да, мадам. — Дверь быстро закрылась.

Мария повернулась к приставному столику и очистила серебряный сервировочный поднос от нетронутого обеда старухи, состоящего из крепкого мясного бульона и заварного сладкого крема из яиц и молока. Серьезно наблюдая за приготовлениями, девочка поставила локти на кровать и, склонившись над ними, задумчиво положила подбородок на одну руку.

— Ну, дорогая, забирайся-ка ко мне. — Синьора провела рукой по спутанным черным кудрям ребенка. — Как ты всегда делала, когда была совсем маленькой.

Серьезное личико искривилось.

— Но папа сказал, что я не должна тебя беспокоить, — сказала она. — Ты плохо себя чувствуешь.

Старуха хрипло рассмеялась и вздохнула.

— Нет, милая, ты не причинишь мне боль, — ответила она. — Так они тебе сказали? Ну-ка, свернись калачиком рядом со мной и давай вместе посмотрим, что скажут карты. Мария нашла нам поднос, видишь?

Старуха смогла с помощью Марии слегка подвинуться, и вскоре они устроились рядом на подушках. Только ее левая рука, сжатая в кулак от боли, выдавала, чего стоило ей это перемещение.

Девочка, сидящая высоко на краю матраса, поджав под себя длинные ноги, взяла колоду и начала ее перетасовывать, как маленький шулер.

Старуха снова с улыбкой прохрипела:

— Ну хватит, Анаис. Не порть их, потому что однажды они тебе понадобятся. Три стопки. Так же, как всегда.

Девочка разделила карты на серебряном подносе на три части, откладывая каждый раз налево.

— Вот, бабушка, — произнесла она. — Теперь ты расскажешь про мое будущее?

— Тебя ждет счастье, — уверенно ответила старуха, зажав подбородок ребенка между большим и указательным пальцами. — И карты сейчас это подтвердят.

— Но ты никогда не объясняла мне, как они предсказывают судьбу, — возразила девочка, слегка выпятив полную нижнюю губу. — Ты обычно говоришь сама с собой, бабушка. И я не понимаю.

— Это должно быть исправлено, — сказала старуха. — С завтрашнего дня кузина Мария начнет работать над твоим языком. Мария, обучи ее правильному тосканскому наречию, а не той мешанине, которую можно услышать в доках.

— Как пожелаете, синьора. — Мария склонила голову. — Конечно.

— Но мисс Адамс говорит, что молодой леди достаточно знать французский, — сказала Анаис, перетасовывая колоду.

— Ах, Анаис, что такое робкое существо может знать о мире? — проворчала старуха, наблюдая за тем, как работают маленькие ручки. Дрожащей рукой старуха спрятала упругий черный завиток за ухо ребенка. — Давай, дорогая, разложи для меня карты. Ты же знаешь, как это сделать, да?

Девочка важно кивнула и начала выкладывать карты на серебряный поднос, образуя сначала круг, затем пересекая его по центру семью картами.

— Придвинь кресло, Мария, — сказала старуха требовательным тоном. — Ты будешь свидетелем.

Когда ножки кресла проскрипели по половицам и остановились, старуха перевернула одну из перекрестных карт.

Мария упала в кресло с тихим стоном и закрыла глаза.

— Это, наверное, Арман, — прошептала девочка, осеняя себя крестом. — Они близнецы, синьора. Это, должно быть, его судьба.

Старуха, прищурившись, язвительно взглянула на нее.

— Королева мечей, — сказала она. — Всегда в пересечении семи карт.

— Королева мечей, — повторила девочка, протянула руку и осторожно прикоснулась к карте, на которой была изображена женщина в красном с золотой короной на голове, держащая меч с золотой рукояткой в правой руке. — Теперь я королева, бабушка, да?

— Конечно, дорогая. — Старуха слабо улыбнулась. — Королева справедливости и чести.

— Но она — девочка. — Мария сжала кружевной платок.

— Как и все королевы, — сухо возразила старуха. — Что касается Армана, его предназначение в другом. Быть красивым. Сделать нас богатыми.

— Мы уже богаты, — угрюмо возразила Мария.

— Чтобы сделать нас еще более богатыми, — исправилась старуха.

— Я ведь красивая, да, бабушка? — задумчиво спросила девочка.

Старуха покачала головой, разметав длинные седые локоны по подушке.

— Не в этом счастье, милая, не в этом.

У девочки дрогнула нижняя губа.

— Бабушка, а кто-нибудь женится на мне? — спросила она. — Я слышала, как Нелли шептала Нейту, что ты умеешь предсказывать.

— Вот еще! Нелли — глупая судомойка. — Мария пренебрежительно махнула рукой.

— Дурочка, — спокойно сказала старуха. — И Натаниель должен прекратить флиртовать. Да, дитя, ты выйдешь замуж. За хорошего, сильного тосканского юношу. Я видела это в своих картах много раз.

— Как же так? Я не знаю никакого юношу из Тосканы.

— Еще узнаешь — сказала старуха, показывая соседние карты. — Смотри, он ждет. Ждет тебя, Анаис, и только тебя. Князь мира в алом. Человек внутренней силы, в чьих руках будущее. — Старуха пристально посмотрела на ребенка. — Здесь, видишь? Твой принц вышел за пределы мистического и теперь безмятежен и могущественен. Тебе суждено стать его спутницей жизни.

Девочка наморщила лоб.

— Я не понимаю, бабушка.

— Да, да, — пробормотала старуха. — Но имей терпение, дитя. И ты все поймешь.

Без каких-либо объяснений старуха медленно открыла следующую карту и заговорила более сдержанным тоном:

— Карта победы, завоеванной с трудом. Анаис, ты будешь тщательно выбирать сражения и гордо выносить свои кровоточащие раны.

Мария отвела взгляд.

— Боже мой! — прошептала она.

Старуха проигнорировала ее и продолжала открывать карты.

— Тебе придется приложить много усилий, дорогая, много учиться и осуществить много преобразований. Ты должна повзрослеть до того, как сможешь пройти через белые ворота в свою следующую жизнь.

— Но этот человек — кузнец, — с удивлением произнесла девочка. — Видишь? Он бьет по наковальне.

— По-видимому, он перековывает свое орало в меч, — горько сказала Мария. — Ну же, София подумайте, что вы делаете! Разве такой спутник жизни предназначен для настоящей английской леди?

Старуха посмотрела на кузину глазами-бусинками.

— Какой у меня выбор, Мария? — спросила она резко. — Ты неоднократно видела карты ребенка. Бог определил ей важную задачу. Ее предназначение — выполнить ее. Открой следующую, Анаис.

Девочка перелистнула следующую карту и открыла изображение ангела, укладывающего тяжелую кучу золотых дисков в большой сундук.

— Так, — прошептала старуха. — А следующая?

Ребенок открыл следующую карту. Теперь Мария начала завязывать на платке узел.

— Вентурио — рыцарь жезлов, — обреченно сказала старуха. — Ах, Анаис, ты начинаешь свой долгий путь.

— Но, бабушка, куда же я отправлюсь? — спросила девочка, осторожно рассматривая карты. — А ты поедешь со мной?

Долгое время старуха ничего не говорила, терзаемая чувством глубокой вины.

— Нет, дитя, с тобой поедет Мария, — сказала она, откидываясь на облако из пуховых подушек. — Потому что я уже не могу. Да простит меня Бог.

Но Мария лишь впилась в нее взглядом, сидя в кресле.

— Бабушка, — прошептал ребенок, — ты умираешь?

— Нет, нет, милая, — сказала старуха. — Если Бог будет милостив, то в течение нескольких лет я не умру. — Затем она судорожно вздохнула. — Но не думаю, что нам стоит продолжать открывать карты.

— Конечно, не стоит, — сказала Мария. — Поскольку вы для себя уже все решили.

— Нет, кузина. Решила судьба. — Старуха закрыла глаза, и ее руки безвольно упали на покрывало. — И, Мария, завтра ты напишешь Джованни Витторио. Он передо мной в долгу, как кровный родственник. Ты скажешь ему, что мы решили. И какого ребенка ему отдаем. Обещай мне.

Неловкая тишина повисла в воздухе.

— Хорошо, — наконец сказала Мария. — Я напишу. Но пусть это будет на вашей совести.

— Да, — печально ответила старуха. — Это будет на моей совести.


Глава первая

Только просвещенные государи и мудрые полководцы, у которых есть умные шпионы, обязательно достигнут великих результатов.

Суньцзы. Искусство войны

Ночь опустилась на Уоппинг почти бесшумно, небо слилось с дымкой, которая, как томная кошка, уселась на голые мачты кораблей, стоящих на якоре. Несмотря на поздний час, ритмичное шуршание отступающего прилива было легко узнаваемо, поскольку он перекатывался через грязь, гравий и полоску берега внизу и пока еще едва угадывался.

Стоя на набережной Темзы, лорд Бессетт раздавил каблуком ботинка окурок манильской сигары, затем приподнял воротник пальто, пытаясь защититься от порывистого, зловонного ветра, шедшего от Темзы. Стало не так холодно, но это не уменьшило запаха гнили и промышленных сточных вод.

Слава Богу, ночь была зябкой.

Вода ударила снова, в этот раз сильнее, обнажив на миг последнюю ступеньку с зелеными водорослями. Именно тогда натренированное ухо Бессетта уловило звук. Он вскинул глаза и бегло осмотрелся. Ничего. Ничего, кроме нескольких далеких судовых фонарей, неясных желтых пятен, слабо покачивающихся на волне, и случайного всплеска хриплого смеха, который доносил ветер.

Затем из мрака выскользнул лодочник, тихий как могила, и пошел вдоль берега реки, пока корпус его лодки чуть не наткнулся на мель. Костлявый дрожащий палец указал на лестницу. Его пассажир — большой неуклюжий мужчина в длинном темном плаще — повернулся, бросил несколько сверкающих монет в воздух, затем прыгнул и с глухим стуком приземлился на последнюю ступеньку.

Лодочник скользнул назад во мрак так же тихо, как и появился оттуда, и, казалось, был рад, что ему удалось скрыться.

Бдительный Бессетт склонился с набережной и протянул руку в тот самый момент, когда гость начал карабкаться по лестнице в свете фонаря. Тот ухватился за нее и поднялся на мощеную поверхность с ворчанием, в котором чувствовался оттенок усталости.

Судя по всему, немолодой человек.

Это стало понятно, когда он повернулся лицом к газовому фонарю, который качался на балконе «Проспекта», прибрежной гостиницы. У него было изнуренное и обветренное лицо, с маленькими жесткими глазами и носом, свисающим с его лица, как грушеподобный кусок колбасы. Словно для завершения обескураживающей картины, его подбородок был рассечен шрамом, который шел вверх через рот, страшно изуродовав нижнюю губу.

Теперь понятно, почему лодочник так испугался.

— Прекрасная погода нынче, не так ли? — сказал Бессетт.

— Да, но я слышал, что в Марселе идет дождь, — прозвучал скрипучий голос с сильным и явно французским акцентом.

Бессетт почувствовал, как внутреннее напряжение ослабло, но не до конца. Да, фраза была правильной. Но вдруг что-то не так, и тогда может возникнуть проблема, к тому же он никогда полностью не доверял французам.

— Я — Бессетт, — сказал он просто. — Добро пожаловать в Лондон.

Мужчина положил тяжелую ладонь на правое плечо Бессетта.

— Пусть ваша рука, брат, будет как правая рука Бога, — произнес он на безупречной латыни. — И все ваши дни будут посвящены Братству, а также службе Ему.

Не ощущая никакой враждебности, Бессетт вытащил левую руку из кармана, выпуская рукоять кинжала, за которую инстинктивно схватился.

— Итак, вы — Дюпон, — продолжил он. — Сэр, ваша репутация опережает вас.

— Я заслужил свою репутация давно, — сказал француз. — Еще в молодости.

— Надеюсь, ваше путешествие прошло без происшествий?

— Да, быстрая, легкая переправа. — Гость наклонился к нему. — Итак, я наслышан о новом безопасном доме, который вы здесь держите. Даже мы, французы, не можем не восхищаться вашими достижениями.

— Это гораздо больше, чем безопасный дом, Дюпон. — Бессетт поманил его вниз по узкому проходу, соединяющему Пеликан-Стейрс с Уоппинг-Хай-стрит. — Мы нацелены на восстановление этой секты. Мы живем практически в открытую под видом своего рода интеллектуального общества.

Гость фыркнул с галльским презрением.

— Удачи, брат мой, — сказал он, шагнув в свет газового фонаря. — Как вы знаете, мы во Франции не настолько смелы, но на это у нас есть веские причины.

Бессетт тонко улыбнулся:

— Я понимаю, куда вы клоните, Дюпон. Скоро уже все будут задаваться вопросом, закончится ли когда-нибудь политический переворот во Франции.

Француз приподнял широкое плечо.

— Только не на моем веку, — ответил он спокойно. — И все ваши прекрасные достижения здесь, в Лондоне, никогда не изменят этого факта.

— Да, к сожалению, возможно, вы правы, — сказал Бессетт. — Что касается дома — он называется Общество Сент-Джеймс. Любого брата из Общества золотого креста, который путешествует по Англии, мы будем рады приветствовать в резиденции. И даже тех, кто не поддерживает объединение.

— Благодарю, но я не должен задерживаться. — Француз тревожно повел плечами. — Итак, мой новый брат, мы идем? Есть ли у вас экипаж?

Бессетт кивнул головой в сторону трактира.

— Общество пришло на встречу с вами, Дюпон. Они ждут внутри.

И тут дверь в «Проспекте» распахнулась, и оттуда вывалилась парочка безвкусно одетых хохочущих девиц, под руки держащих с двух сторон моряка — незадачливого молодого лейтенанта. Он казался богатым, пьяным и совершенно одураченным, а это, как известно, — легкая добыча любой проститутки.

Француз оценивающе посмотрел им вслед, а затем пренебрежительно проворчал:

— Ах, брат мой, жизнь одинакова во всем мире, не так ли?

— Да, после этой парочки бедолаге до Дня всех святых будет больно мочиться, — проворчал Бессетт. — Пойдемте, Дюпон. Здесь, в «Проспекте», сносный бренди и всегда тепло.

Внутри, в пивной публичного дома стоял гул — вокруг шершавых, разбитых столов сидели мужчины из верфей, а трактирные служанки шуршали платьями, лавируя между столами с изящно поднятыми высоко над головой подносами с пивными кружками. Грузчики, корабельные плотники, моряки всех национальностей, даже случайно оказывавшиеся здесь судовые магнаты — все они в конце концов приходили в «Проспект», где можно было в хорошей компании съесть горячее блюдо и запить его пинтой пива.

Бессетт повел Дюпона, и, обогнув бар, они попали в более тихую комнату, где столы стояли вдоль ряда маленьких застекленных окон, выходящих на реку. Трое его коллег тут же поднялись со своих мест и пожали руку Дюпону, приветствуя его. Но Бессетт, хорошо зная своих приятелей, видел натянутость в каждом движении их мускулов и проявлении чувств в общепринятом смысле, — каждый выдавал привычную настороженность. Даже если Дюпон и был представителем Братства, он все равно приехал как агент Галльской конфедерации, радикальной и скрытной секты.

— Добро пожаловать в Англию, сэр. — Священник, преподобный мистер Сазерленд, указал на пустой стул. — Приятно встретиться с одним из наших братьев за морем. Мои коллеги, Рутвейн и Лейзонби.

Последовал обмен рукопожатиями, а затем Рутвейн щелкнул пальцами одной из девушек, отправив ее за бутылкой бренди.

— Итак, Дюпон, я услышал от своих католических соотечественников в Париже, что надвигается беда, — начал Сазерленд, как только бутылка и бокалы были расставлены на столе. — Вы приехали из-за этого?

Дюпон глотнул бренди, и его покрытый шрамами рот еще больше изогнулся. Он сразу же опустил бокал.

— Вы правы, ребенок попал в чужие руки, — сказал он. — Нам требуется ваша помощь.

— Ребенок? — Темное лицо Рутвейна окаменело. — Дар, вы имеете в виду?

Француз поскреб рукой по тому, что выглядело как однодневная щетина.

— Похоже, что так, — согласился он. — Хотя ребенку нет еще и девяти лет, обстановка… внушает беспокойство.