Глава 3
Те, кого любит Бог, умирают молодыми
Раннее утро всегда было самым беспокойным временем в кабинете лорда Уолрейфена. Клерки, рассыльные и политические подхалимы сновали взад-вперед с правовыми документами, законодательными предложениями и неотложными письмами, так как в отличие от большинства английских аристократов Уолрейфен занимался политикой не как дилетант, а питался, дышал и бредил политикой. Он был в политике влиятельным лицом, создателем коалиций и громоотводом во время бурных дискуссий.
Уолрейфен отличался тем, что был единственным пэром, никогда не пропускавшим заседаний за время своего членства в палате общин. Получив по наследству отцовский титул, он продолжал вести себя так же и в палате лордов. А в марте он по-настоящему прославился тем, что бодрствовал в течение всей знаменитой четырехчасовой обличительной речи Пиля, посвященной вопросу освобождения от католицизма.
Номинально Уолрейфен принадлежал к тори, хотя многие не признавали его таковым, однако его все боялись. Когда ему было нужно, Уолрейфен мог быть резким, надменным и вероломным. Но о более серьезных недостатках Уолрейфена чаще шептались, чем говорили вслух, потому что он был — Господи прости — либералом или таким либералом, каким мог быть тори без того, чтобы не выставить себя на посмешище посреди Уайтхолла. Граф считал, что Англия вешает слишком много своих преступников и морит голодом слишком много своих бедняков. Он хотел с открытым сердцем принять в парламенте ирландцев, в литературных салонах был замечен в компании этого смуглого щеголеватого еврейского выскочки Бенджамина Дизраэли, был крайне дерзок в своих политических стремлениях — и все это порой возмущало.
Уолрейфен был не прочь вызвать у кого-нибудь возмущение, если это шло на пользу дела, но в это утро у него не было ни минуты свободной. Его мучила неприятная ноющая головная боль, потому что проблемы личного характера были для Уолрейфена самыми неприятными. Он с автоматической точностью выполнял свою повседневную работу, подписывая десяток документов, лежавших у него на письменном столе, и по очереди передавая их Уортуислу, своему давнему поверенному.
— Благодарю вас, милорд, — после каждого полученного документа говорил Уортуисл и, кряхтя, отвешивал поклон, от которого очки в серебряной оправе сползали вниз по его носу.
Когда все было подписано, рассыльные, выстроившиеся за дверью, все как один с облегчением вздохнули. Смайт, дворецкий, по очереди впускал их, чтобы каждый мог представить то, что так безотлагательно требовало внимания его сиятельства. Уолрейфен бегло просматривал каждый документ, изменял несколько слов, механически ставил подпись, и рассыльный отправлялся обратно в Уайтхолл или туда, откуда его прислали.
— Что еще, Смайт? — обратился Уолрейфен к дворецкому, когда Уортуисл исчез в своем кабинете.
Кашлянув, Смайт развернул свой список и сделал шаг вперед.
— Во-первых, милорд, сэр Джеймс Сиз. Он хочет знать, остается ли еще в ваших планах в половине четвертого посетить открытие нового хирургического отделения в больнице Святого Фомы.
— Я встречусь с ним за пятнадцать минут до этого.
— Да, милорд. — Смайт снова заглянул в свой список. — Во-вторых, леди Кертон продолжает присылать письма, спрашивая, сможете ли вы завтра провести встречу в «Обществе Назарета», у майора Лодервуда приступ подагры.
— А теперь запишите, Огилви, хорошо? — обратился Уолрейфен к своему секретарю. — Обед на семь человек, Смайт, после встречи с губернатором в продолговатой гостиной. Позаботьтесь, чтобы подали черепаховый суп для леди Делакорт, и разыщите бутылку бордо девятого года для преподобного мистера Амерста.
— Хорошо, милорд.
На столе Огилви зазвонили маленькие часы, и он взял календарь его сиятельства.
— А! В час завтрак с премьер-министром и министром внутренних дел в Уайтхолле, сэр, — напомнил секретарь.
— С Веллингтоном и Пилем? Неужели я был так глуп, что согласился на такое? — Изобразив улыбку, Уолрейфен отодвинул кресло с твердым намерением подняться наверх и переодеться, но не встал, как можно было ожидать, и Огилви со Смайтом выжидательно замерли в тишине.
— Что-нибудь еще, милорд? — нерешительно кашлянув, в конце концов, спросил дворецкий.
— Утренняя почта, Смайт, — ответил Уолрейфен, машинально просматривая оставшиеся на столе бумаги. — Это все?
— Ну да, это все, — смутился дворецкий.
— Понятно. — Уолрейфен снова переложил листы.
— Вы ожидали еще что-то, сэр? — заботливо поинтересовался Огилви.
— Нет, — Уолрейфен покачал головой, но беспокойная мысль не оставляла его, — пожалуй, нет.
Он встал и извинился, но, пока он шел по коридору и поднимался по лестнице в свою спальню, тревожная мысль продолжала преследовать его. Столько сообщений, столько писем — и ничего от миссис Монтфорд? А ведь после ее последнего сообщения прошло больше двух недель. Это было довольно странно, потому что с тех пор, как его дядя нанял это женщину, у Уолрейфена не было ни одной спокойной недели. А теперь две недели гробового молчания? Неужели его отношение все-таки довело ее до крайности? Неужели она ушла? Неужели дядя Элиас довел ее до безумия?
О Боже, ему ничего не было известно. И во многом к собственной досаде, это доводило его самого до безумия.
«Все дело в том, — твердо решил Уолрейфен, — что мне нужна новая любовница. Необходимо перестать терзаться из-за своей мачехи и ее нового мужа, перестать думать об этой экономке и ее проклятых письмах и тем более необходимо перестать тосковать о Кардоу и своей прежней жизни, а вместо этого нужно просто поискать удовлетворения среди пышного полусвета». Он почти сожалел, что позволил Иветте — нет, Ивонне — уйти от него, но женщина стала жаловаться, что он слишком много часов отдает работе.
Вероятно, ее не заботило, что половина лондонского населения жила в нищете, которую она даже не могла себе представить. Вероятно, она не желала, чтобы ей напоминали о том, что в Англии детей регулярно бьют, заключают в тюрьмы и вешают по прихоти высшего класса. Нет, Ивонна — или черт знает, как ее звали — никогда не беспокоилась о чем-либо, кроме того, чтобы шляпка гармонировала с перчатками. И внезапно Уолрейфен понял, что его новая любовница не уменьшит боли, которая последнее время преследовала его на каждом шагу.
Боль? О Господи, до чего сентиментально этот звучит! Он ведь больше не тот оставшийся без матери ребенок, которого отправляли в школу-интернат или в помещение для слуг, потому что отец не желал, чтобы он беспокоил его своим присутствием. С тихим проклятием Уолрейфен вбежал в дверь своей спальни, мечтая одеться и уехать, но Бидуэлл, его камердинер, едва успел снять с него утреннюю одежду, как в комнату вошел дворецкий.
— Милорд, — неестественно напряженно заговорил Смайт, — только что прибыло сообщение...
— Пусть подождет, — оборвал его граф. — У меня деловой завтрак.
— ...из Кардоу, — зловеще закончил дворецкий.
— Из Кардоу? — Уолрейфен отстранил Бидуэлла, державшего свежий шейный платок. — Продолжайте, — более мягко сказал он. — Что случилось?
— Плохие новости, милорд, — печально улыбнулся Смайт.
— Это... дядя Элиас? — Внезапно Уолрейфена охватило предчувствие того, что произошло самое страшное. — Это так, да? — прошептал он.
— Увы, сэр, — тихо ответил Смайт, — майор Лоример скончался.
— Боже мой. — На мгновение Уолрейфен закрыл глаза. — Как, Смайт? Что случилось?
— Неприятное дело, сэр, — пробормотал дворецкий. — Местный мировой судья требует, чтобы вы немедленно приехали в Кардоу.
— Это само собой разумеется. Но вы сказали — мировой судья? Какое отношение к этому имеет мировой судья?
— Мне очень неприятно, сэр, — еще сильнее помрачнев, ответил Смайт, — но, видимо, ваш дядя умер при невыясненных обстоятельствах.
Уолрейфену стало плохо, у него подкосились колени, и неожиданно в глубине души он остро ощутил свое одиночество. Святые небеса, как это могло случиться? Он снова подумал о плохо завуалированных предупреждениях миссис Монтфорд, но дядя Элиас всегда казался ему неуязвимым.
— Как он умер? — тихо спросил граф.
В наступившей тишине было слышно, как возится Бидуэлл, доставая дорожные корзины.
— Его застрелили, сэр, — наконец ответил Смайт.
— Застрелили? — Не веря услышанному, Уолрейфен пристально смотрел на дворецкого. — Как? Кто? Ей-богу, я повешу их и отправлю прямиком в ад. — Он совершенно забыл, что не одобрял смертную казнь.
— Предполагают, что в библиотеку забрался вор и напал на него.
— Вор? — отрывисто повторил Уолрейфен. — В Кардоу? Никто не осмелился бы. Кроме того, там высокие зубчатые стены, в нижние окна вставлены решетки, а окна библиотеки находятся на высоте тридцати футов. Там два внутренних двора, и все ворота держат надежно запертыми.
— Замки могли взломать, сэр, — предположил Смайт.
— Только не те, — мрачно возразил Уолрейфен. — Кардоу же крепость. Никто — никто — никогда не проникал в этот замок с помощью хитрости. Во всяком случае, за последние восемь столетий.
— О Господи, — пробормотал Смайт, очевидно, придя к какому-то мрачному заключению, но граф, перейдя к действиям, уже надевал пальто и направлялся к двери.
— Сообщите премьер-министру, Смайт, — распорядился Уолрейфен. — Я вынужден перенести встречу. Откажите сэру Джеймсу, отложите посещение «Общества Назарета» и пошлите записку леди Делакорт на Керзон-стрит. Скажите, чтобы она была готова в три часа выехать в Кардоу.
— Ее сиятельство будет сопровождать вас? — немного удивился Смайт.
— Ей придется, — хмуро ответил Уолрейфен. — Я буду занят этим прискорбным делом, а нужно будет принять гостей, заняться едой и только Бог знает, чем еще. И помимо всего прочего, она все же его невестка, и у нее есть долг перед этой семьей.
В конечном счете Сесилия была рада исполнить свой долг. Уолрейфен давно знал, что его мачеха любила чувствовать себя нужной, ей доставляло удовольствие быть частью семьи Лоримера, хотя один лишь Бог знал почему. Во время брака с отцом Джайлза она была осью, вокруг которой они все вращались, и после его смерти она продолжала поддерживать отношения с большинством его родственников. Но главное, Уолрейфен и Сесилия, несмотря на их мелкие ссоры, давно стали хорошими друзьями, и он говорил себе, что это все же лучше, чем ничего. И вот теперь ему понадобилась ее помощь.
Уолрейфен почувствовал огромное облегчение, когда Сесилия прибыла на Хилл-стрит на четверть часа раньше, готовая пуститься в длинное путешествие на запад. Конечно, как и предполагал Уолрейфен, ее сопровождал Делакорт. Будь он сам женат на Сесилии, он не выпускал бы ее из виду. А кроме того, Сесилия иногда умудрялась попадать в неприятности.
Всего было четыре экипажа: два занимали багаж и слуги. Из двух оставшихся в одном расположились сам Уолрейфен и юный Огилви, а в другом — лорд и леди Делакорт. Путешествие казалось бесконечным, даже когда уже приближалось к концу. Но еще хуже было то, что, еще не приехав в Кардоу, Уолрейфен уже мечтал покинуть проклятое место и решил, что сделает это завтра же.
Но ей-богу, еще больше Уолрейфен хотел разыскать убийцу своего дяди. Он нашел бы в себе силы вытерпеть Кардоу, если бы это помогло ему. Возможно, Уолрейфен и дядя не были близки, но в душе Элиас был хорошим человеком. Он всем пожертвовал ради короля и страны, и недопустимо, чтобы его убийца остался безнаказанным. О Боже, это несправедливо! А разве Уолрейфен не был страстным поборником справедливости? Несомненно, если он мог хоть чего-то добиться для бедняков Англии, то разве не мог он сделать то же самое для своего дяди?
Горе удручало его, и Уолрейфен был поражен, ощутив горячую влагу на глазах. Господи, много лет назад ему следовало прекратить приглашать Элиаса в Лондон и просто приказать ему приехать туда, следовало просто запереть Кардоу и не оставить дяде выбора, тогда, возможно, всего этого не произошло бы. Но Уолрейфен решительно заставил себя прогнать эти мысли — из этого ничего не вышло бы, Элиас был чертовски упрям.
К сожалению, в день их приезда над Бристольским заливом висел туман. В Сомерсете мгла, распространившись на сушу, окутывала поля, леса и деревни толстой серой пеленой и вызывала в покалеченной ноге Уолрейфена поистине адскую боль. У подножия скалистого холма Кардоу все экипажи свернули влево на крутую дорогу, ведущую к замку, и вскоре, сбавив скорость, загромыхали по мосту через ров, и чем выше они поднимались, тем плотнее становилась пелена.
Чтобы отвлечься, Уолрейфен смотрел вверх через окно кареты, стараясь разглядеть западную башню замка, но так и не мог ее увидеть. Ах, но она была там, мощная и непоколебимая, высившаяся где-то в тумане у него над головой, — и на этот раз ему не убежать. Позже Уолрейфен должен был признать, что, если бы не туман, он немедленно увидел бы руины западной башни и заметил бы, что кто-то — вероятно, Певзнер — выстраивает во дворе слуг для официальной встречи.
Когда экипаж Уолрейфена, проехав под навесной галереей, остановился в середине двора, а не у крыльца, граф открыл дверцу и вытянул трость, намереваясь сделать выговор своему кучеру, но, выйдя, увидел две длинные шеренги слуг, выстроившихся в туманной мгле. Одетые в мрачные черные верхние одежды и белые накрахмаленные рубашки они, не улыбаясь и потупив взгляды, кланялись, когда он и Огилви проходили мимо них.
— Добро пожаловать домой, милорд, — встретил его у парадной двери дворецкий с черной траурной повязкой на рукаве.
— Добрый день, Певзнер. Вижу, вы все содержите в полном порядке.
Но на самом деле Уолрейфен не смотрел на дворецкого. Он смотрел на высокую, почти такого же роста, как Певзнер, стройную девушку, стоявшую позади дворецкого. Слово «девушка» само пришло на ум, потому что она была тонкой и гибкой, хотя и немного — совсем немного — утратила краски юности. На фоне унылой черной одежды ее шея казалось вылепленной из чистейшего алебастра, который ему когда-либо доводилось видеть, черты лица у девушки были тонкими и необыкновенно красивыми, рыжие волосы, туго, казалось, до боли, стянутые назад, почти скрывались под чепцом. Но, несмотря на все ее старания, девушка совсем не походила на экономку. Уолрейфен пристально взглянул на Певзнера.
— Милорд, — выпрямившись, обратился к нему дворецкий, — позвольте представить вам миссис Монтфорд. Вот уже почти три года, как она с нами.
Миссис Монтфорд присела в реверансе низко и грациозно, как дебютантка на первом балу. Она отвела назад плечи, а спину держала прямой, как трость Уолрейфена.
— Добро пожаловать снова в замок Кардоу, милорд, — сказала она, твердо произнося «р» и смягчая последние слоги. При этом она смотрела не на Уолрейфена, а сквозь него, и это разожгло в нем гнев, потому что его нервы были уже на пределе.
— Миссис Монтфорд, — резко сказал он, — мы лучше поладим, если вы будете смотреть на меня, когда я обращаюсь к вам.
— Прошу прощения, милорд, — застыв при этих словах, холодно отозвалась она, — я не поняла, что вы обращались ко мне.
Взглянув прямо в ее глаза, Уолрейфен был потрясен тем, что увидел в них. Ненависть, жгучую и неподдельную, полыхавшую в ее взгляде каким-то дьявольским зеленым огнем. Пока он пытался подобрать слова, это выражение исчезло с ее лица, так быстро сменившись маской бесстрастного слуги, что Уолрейфен почувствовал минутную растерянность, хотя ему следовало быть к этому готовым, потому что Кардоу всегда раздражал его.
— Хорошо, миссис Монтфорд, но теперь я определенно обращаюсь к вам. — Отдав трость Певзнеру, Уолрейфен стягивал перчатки. — Если вас не затруднит, я хочу через полчаса видеть вас в своем кабинете.
— Как прикажете, милорд. — У нее был низкий мелодичный голос, но, несмотря на это, он действовал Уолрейфену на нервы.
Затем женщина сделала реверанс, медленно и демонстративно, ни на мгновение не отрывая от графа взгляда, словно бросала ему вызов или провоцировала — но на что?
Уолрейфен слышал, как Сесилия позади него здоровается и разговаривает со старыми слугами, проходя вдоль ряда, а они отвечают ей уже не так угрюмо и чопорно.
— Миссис Монтфорд, — сухо обратился он к Обри, — это вдова моего отца, ныне леди Делакорт, и ее муж лорд Делакорт. Проследите, чтобы их удобно устроили.
— Как чудесно все выглядит, Певзнер, — похлопала Сесилия дворецкого по руке. — Но пусть слуги уже уйдут с этой сырости. Да, здесь чувствуется заботливая рука. О, вы миссис Монтфорд, не так ли? Здравствуйте. Мне очень приятно видеть, что в Кардоу снова есть достойная экономка.
Воздержавшись от каких-либо замечаний, Уолрейфен прошел в дом, который, как он помнил, был огромным, и его окутали запахи воска и мыла, ароматы старомодных чистящих средств. Но они, с запозданием решил Уолрейфен, были просто воспоминанием его юности, ведь во время его последних двух или трех коротких визитов сюда Кардоу пахнул скорее плесенью, чем чистотой, и выглядел... в общем, несколько запущенным.
Идя вслед за ним, Сесилия рассказывала миссис Монтфорд об ужасной гостинице, в которой они провели прошедшую ночь. Глаза Уолрейфена постепенно привыкали к полумраку, и он немного нерешительно, с затаенным трепетом прошел из холла в огромный сводчатый зал. Окинув взглядом старинное помещение, он вдруг почувствовал, что оно выглядит не так, как должно было выглядеть, — чего-то не хватало. Он перевел взгляд с одной пустой стены на другую и, обнаружив кое-что еще хуже, громко втянул в себя воздух.
— О, Джайлз! — Сесилия подошла к нему. — Я и не подозревала, что ты повесил здесь мой старый портрет.
Но сейчас Сесилия меньше всего занимала его мысли. Уолрейфен смотрел не на ее портрет, а на тот, что висел напротив.
Боже правый, в семнадцать лет его мать была несравненной красавицей. На заре юности ее глаза еще сияли ожиданием счастья, еще были устремлены в будущее. Но это ожидание так и не сбылось. И контраст между тем, какой она была и какой стала, все еще вызывал в Уолрейфене глубокую печаль. И несмотря на всю красоту портрета и на то, что он любил мать, Уолрейфен пришел в ярость, увидев ее портрет висящим здесь, в этом месте, которое она так ненавидела.
Ее брак был непростительной ошибкой, совершенной во многом против ее воли. И справедливо или нет, но она заставила мужа заплатить за это, отдав всю любовь и внимание Джайлзу, своему единственному ребенку. Да, у его матери не было другого выбора, как жить в Кардоу, отец в наказание запретил ей вообще покидать это ужасное место. Но ей-богу, она имела право выбрать — даже из могилы, — где висеть ее портрету.
— Миссис Монтфорд, подойдите сюда, — леденяще тихим голосом позвал Уолрейфен экономку.
К этому времени вокруг него уже собралась толпа слуг, все говорили разом, занося багаж и сортируя его, и Уолрейфен с досадой обнаружил, что он отрезан от двери.
— Миссис Монтфорд! Подойдите сюда! — на этот раз громогласно провозгласил он.
Все слуги мгновенно замерли, и он ощутил теплоту у своего локтя, но не оторвал взгляда от портрета.
— Да, милорд? — холодно произнесла его экономка.
— Этот портрет, вы ответственны за это?
— Ответственна за что? — Ее слова прозвучали почти снисходительно. — Безусловно, я ответственна за весь дом, поэтому...
— О, черт побери! — оборвал ее Уолрейфен. — Вы или не вы повесили его здесь?
— Да, — быстро ответила она, — решение приняла я.
— Ваша получасовая отсрочка сокращается до десяти минут, — отрезал Джайлз, пронзив ее взглядом. — Ждите меня в моем кабинете.