Сев напротив нее в студии, он полностью завладел ее вниманием, и она, не удержавшись, протянула руку и прикоснулась к его лицу. Пристальный, проникающий в душу взгляд, который он на нее бросил, заставил ее ощутить себя не только художницей, но и женщиной, и сразу же напомнил о том, что перед ней мужчина. У Эванджелины неожиданно сладко эамерло сердце в предвкушении чего-то неизведанного, но желанного, чего она тем не менее не могла себе позволить.
Несмотря на впечатляющий рост, он был очень пропорционален — узкобедрый, широкоплечий, — и Эванджелина вновь, как в ранней юности перед этрусской статуей, пожалела о том, что она не скульптор. Двух измерений для изображения Эллиота Робертса было явно недостаточно. Его красота — настоящий подарок судьбы для художника — заставила ее поддаться глупому порыву и прикоснуться к его руке, уговаривая остаться в доме, чтобы переждать непогоду. Интересно, каковы будут ощущения, если прикоснешься пальцем к твердым мышцам его спины?
— Эванджелина, Эванджелина! Послушай нас, пожалуйста.
Эванджелина, все еще держа бокал в руке, с трудом вышла из задумчивости и вернулась к реальности. Перед ней стояли Уинни и кухарка.
— Извините, я задумалась. Так о чем вы говорили? Губы Уинни тронула лукавая усмешка.
— Кухарка хотела спросить насчет пирожков с яблоками…
— Да, мисс, — подтвердила кухарка, вытирая руки о фартук. — И еще насчет риса: отваривать ли его отдельно или тушить вместе с мясом, как обычно?
Вытаскивая запасные одеяла и наблюдая за приготовлением ванны для Эллиота, экономка без умолку болтала. Она довела до его сведения, что в Чатем-Лодже ложатся и встают по-деревенски рано, а ужинают ровно в половине седьмого. И еще Эллиот понял, что он не первый лондонский гость, который ночует в башне, и задумался над тем, что за гостей имеют обыкновение принимать у себя Стоуны.
— Вот и готово, сэр, — сказала экономка, с тихим стоном разгибая спину. — Вода достаточно горячая. А если вам потребуется еще что-нибудь, сразу же дерните за шнур звонка. Мисс Стоун всегда следит за тем, чтобы ее гости ни в чем не нуждались.
— Спасибо, — поблагодарил Эллиот, — но я постараюсь никого не обременять своим присутствием. Значит, мисс Стоун часто принимает гостей?
Экономка с улыбкой кивнула:
— Да уж. Прямо скажу, я еще не видывала такого гостеприимного дома. Наверное, это потому, что сами они редко выезжают. — Экономка открыла резную дверцу старинного шкафа, вынула стопку толстых махровых полотенец и положила на табурет возле ванны. — Но я должна признаться, сэр, что принимать в этом доме благородного человека, настоящего английского джентльмена, как вы, доставляет удовольствие не только хозяевам, но и слугам.
Эллиот поднялся с банкетки возле окна и подошел к ванне.
— Значит, мисс Стоун принимает не только благородных людей?
Экономка в ужасе замахала руками:
— Нет, что вы, сэр! Нет. Она принимает самых благородных леди и джентльменов, но большей частью иностранцев. Иногда приезжает какой-нибудь клиент из Лондона, но обычно это французы и итальянцы, ну и всякие другие. Все они очень любезны, но что говорят — не поймешь. Когда разгулялся этот отвратительный маленький корсиканец, здесь было настоящее вавилонское столпотворение: миссис Уэйден и молодая хозяйка размешали иностранцев даже в кладовках.
— Понятно, — сказал Эллиот, тщательно взвешивая слова, чтобы не выдать себя с головой следующим вопросом. — Наверное, Питер Уэйден бывает здесь регулярно?
Экономка снова широко улыбнулась, взяла из стопки верхнее полотенце и, умело развернув его, аккуратно постелила вдоль ванны.
— О да, сэр. Он бывает регулярно. — Эллиот похолодел с головы до пят, но последующие слова экономки быстро ею успокоили: — На него можно положиться, как на календарь. Приезжает за два часа до обеда в канун Рождества и уезжает чуть свет в понедельник после Крещения. Так уж у него заведено. Очень необычный человек.
Эллиот расслабился и, сунув в ванну палец, попробовал температуру воды. То, что надо.
— А члены семьи мисс Стоун, наверное, часто приезжают сюда?
Экономка, не переставая улыбаться, прищурилась.
— У нее нет другой семьи, кроме тех, кто живет под этой крышей. По крайней мере я о других не слышала, хотя служу у Стоунов с 1810 года, когда меня наняла молодая мисс. — С этими словами экономка, пожелав ему приятного купания, вышла из комнаты, плотно захлопнув за собой дверь.
Хотя Эллиот никогда особенно не интересовался провинциальной семейной жизнью — по правде говоря, за последнее время его вообще мало что могло заинтересовать, — такой странный состав людей, проживающих в очевидной гармонии под одной крышей, вызвал у него любопытство. Миссис Уэйден, по словам Эванджелины, была ее компаньонкой и приходилась невесткой Питеру Уэйдену. И у миссис Уэйден было двое сыновей: красавец Огастес и Тео, с которым часто случались всякие приключения. И оба они, судя по всему, постоянно проживали в этом доме.
Кроме брата Майкла и сестры Николетты, у Эванджелины Стоун имелась необычная кузина — очень хорошенькая Фредерика д’Авийе, несомненно, иностранка. Глядя на смуглое личико и черные волосы этой малышки, можно было предположить, что у нее была своя интересная история. А кто такой Стокли? Еще один кузен? Или дядюшка? Эллиот, у которого практически не было родни — если не считать анемичной матери, — совсем было запутался в родственных отношениях обитателей Чатем-Лоджа.
Скользнув поглубже в горячую воду, он спросил себя, почему все это занимает его. Наверное, потому, ответил он сам себе, что это в корне отличается от его собственной семьи. Он никогда не считал свой дом холодным. Но здесь он почувствовал, насколько он негостеприимен по сравнению с этим уютным оазисом. Его дом тоже был комфортным и гораздо более величественным, чем этот. Однако его городская резиденция — четырехэтажное здание, возвышающееся на южном берегу Темзы, — казалась вечно пустой, хотя его дядюшка, пользующейся дурной репутацией сэр Хью, постоянно проживал в просторных апартаментах на втором этаже. Правда, сэр Хью предпочитал согревать своим телом постели лондонских вдовушек и утешать брошенных жен, которые, по его собственному признанию, щедро поили его бренди, ублажали в будуаре и были всегда готовы слушать рассказы о военных походах. Эллиот и дядюшка Хью любили друг друга, хотя и избегали внешних проявлений чувств, как это часто бывает у мужчин. Но сэра Хью можно было чаше встретить на другом берегу Темзы, в Челси, чем в Ричмонде, где был расположен просторный дом Эллиота.
И еще, конечно, там жила Зоя. Неожиданно Эллиот почувствовал угрызения совести из-за того, что оставил одну свою восьмилетнюю дочь, хотя она, наверное, уже привыкла к этому. Зоя не знала матери. Ее родила одна из многочисленных его любовниц, итальянская танцовщица, которая без малейших угрызений совести оставила Эллиоту грудного младенца и упорхнула на континент, вернувшись к своей беззаботной жизни. А теперь вот Эллиот и сам частенько отсутствовал по несколько дней подряд, и Зоя научилась никогда не задавать вопросов по поводу его отсутствия. Обладая врожденной интуицией, девочка, казалось, знала, что можно, а чего нельзя ожидать. Эллиот и сам тому способствовал, подсознательно держа ребенка на расстоянии от себя. Он просто не знал, как следует себя вести.
Видит Бог, он любил Зою. Любил свою дочь всем сердцем, пусть даже это сердце очерствело. Хотя Марию, ее мать, он не любил. По правде говоря, после истории с Сесили Эллиот не позволял себе любить. Он и понятия не имел, что человеку делать с подобными эмоциями.
Эллиот огляделся вокруг. Спальня, которую отвела для него мисс Стоун, небольшая, но очень уютная, была обставлена старинной мебелью. Снаружи, за сводчатыми окнами, продолжал барабанить по крыше холодный дождь, а здесь, в тепле и уюте, он чувствовал себя отрезанным — нет, защищенным — от всего огромного внешнего мира. Вода в ванне стала остывать, и Эллиот, прервав причудливый полет своих мыслей, резко поднялся, окутывая себя облаком разноцветных брызг мыльной пены.
Столовая в Чатем-Лодже представляла собой просторную комнату, оборудованную всеми необходимыми удобствами для загородного дома знатной семьи. Тем не менее, как и все остальное в хозяйстве Стоунов — Уэйденов, столовая отличалась уютом и по-домашнему теплой атмосферой. Длинный и узкий обеденный стол, украшенный тонкой резьбой, был накрыт добротной льняной скатертью. Его украшала столовая посуда китайского фарфора. Как успел заметить Эллиот, дверь напротив столовой вела в комнату, которая, очевидно, некогда служила столовой для завтрака, но, став слишком маленькой для большой семьи, была превращена в классную комнату. Дверь в глубине комнаты, несомненно, служила входом в студию Эванджелины.
В столовой Эллиота встретили с такой трогательной сердечностью, как встречают старого друга, что согрело его сердце, но одновременно снова вызвало угрызения совести. Как оказалось, все члены семьи ужинали вместе. Такая практика давно вышла из моды, однако Эллиоту она, как ни странно, показалась очаровательной. Эванджелина и миссис Уэйден сидели в разных концах стола, а самые младшие дети, Фредерика и Майкл, по практическим соображениям — по левую сторону от каждой из них. К большому удовольствию Эллиота, его усадили справа от Эванджелины, и он каким-то чудом умудрился благополучно втиснуть свое массивное тело в крошечное полукресло. После того как они уселись, все остальные члены семьи без проблем заняли каждый свое место.
Пока мисс Уэйден читала молитву, Эллиот, опустив голову, молился о своем; о том, чтобы Господь не поразил громом его заблудшую пресвитерианскую душу, хотя она, несомненно, этого заслуживала. Однако кара небесная в очередной раз миновала Эллиота, и он, успокоившись, вместе со всеми произнес «аминь» и принялся мысленно суммировать имевшуюся у него информацию о домочадцах.
Напротив Эллиота сидел Огастес — тот самый двадцатилетний юноша, красивый и обаятельный, который в недалеком будущем обещал стать завзятым щеголем. Его брат Тео был года на три моложе его. Николетта, сестра Эванджелины, ровесница Тео, казалась уравновешенной и очень милой девушкой. Младший из Стоунов, Майкл, типичный английский школьник с льняными волосами и голубыми глазами, обладал кипучей энергией и развитым чувством юмора. Справа от миссис Уэйден сидел Гарлен Стокли, которого Эллиоту представили как воспитателя детей. Это был худой узкоплечий молодой человек, близорукие глаза которого были постоянно прикованы к Эванджелине. «Интересно, кто обычно занимает место справа от хозяйки? « — подумал Эллиот. Тот факт, что ему это было неизвестно, почему-то тревожил его. Сидевшая напротив него маленькая Фредерика д’Авийе робко взглянула на гостя и неожиданно произнесла:
— Сегодня среда.
— Да, так оно и есть, — согласился Эллиот, радуясь тому, что, видимо, понравился ребенку, но не поняв, однако, почему она это сказала. Его растерянность не осталась незамеченной, и последовало разъяснение.
— По средам мы говорим за ужином только по-немецки, — сказала девочка, тяжело вздохнув. — А я очень плохо говорю по-немецки. В четверг мы говорим по-итальянски. Итальянский я знаю хорошо. — Она снова опустила взгляд.
Эванджелина, передававшая корзинку с хлебом, застыла на мгновение, но потом собралась с мыслями и спокойно сказала:
— Сегодня сделаем исключение, Фредерика. У нас гость, и мы будем говорить только по-английски.
Эллиот понял, что Эванджелина, догадываясь, что он не говорит ни по-немецки, ни по-итальянски, любезно помогла ему достойно выйти из щекотливого положения.
Для человека постороннего общение за столом являло собой пример четко отлаженного механизма взаимодействия всех членов этой группы. Дети, кроме Гаса, беспрекословно подчинялись указаниям как Эванджелины, так и миссис Уэйден, причем эти леди явно относились друг к другу с большим уважением и искренней любовью. Этот факт особенно удивил Эллиота, потому что он, по собственному богатому опыту общения с женщинами, знал, что они существа ревнивые, стремящиеся быть единоличными властительницами в пределах своей территории.
Пока младшие дети доедали суп, Эванджелина предложила каждому назвать свою тему для дискуссии. По традиции они обсуждали за ужином текущие события. Разброс тем был необычайно широк: от недавнего приступа желчно-каменной болезни у принца-регента, заинтересовавшего миссис Уэйдеи, до привлекшего внимание Николетты последнего прибавления в королевском семействе. Хотя король Георг III был слишком болен, чтобы понять важность этого события, Господь благословил его новорожденной внучкой. На сей раз — разнообразия ради — законнорожденной. По поводу будущего новорожденной принцессы мнения разделились. Женская часть присутствующих единодушно решила, что безнравственным великим герцогам следовало бы оказать Англии любезность и умереть, не оставив наследников, с тем чтобы трон наконец перешел к женщине.
А когда миссис Уэйден заговорщическим тоном добавила, что, как написала ей из Лондона дорогая леди Блэнд, ходят слухи, будто принц-регент не позволил назвать новорожденную наследницу Георгианой, а выбрал для нее имя Александрина-Виктория в соответствии с традициями дома Саксен-Кобург, все присутствующие за столом единодушно решили оказать поддержку восшествию на трон новой леди Александрины-Виктории.
Такой энтузиазм, а также резкие замечания, посыпавшиеся со всех сторон, заставили Эллиота испытать на мгновение жалость к великим герцогам, пусть даже они действительно были никчемными бездельниками. Но он сразу же забыл о них, потому что настала очередь Тео, который принялся красочно описывать жуткие злодеяния разбойника, державшего в страхе всю округу, которого в конце концов поймали и повесили на прошлой неделе. Тео обрисовал картину казни в мельчайших подробностях, которые узнал от слуги Крейна. Его мать, со стуком поставив на стоп бокал с вином, взмолилась наконец, заставив его остановиться, и передала слово Николетге.
Искоса взглянув на старшую сестру, Николетта сказала с озорной улыбкой:
— Я предлагаю обсудить, кто из наших гостей, сидевших за этим столом в последнее время, красивее: мистер Робертс или судья Эллоуз.
Сидевшая рядом с Эллиотом Эванджелина тихо охнула.
— Что за вздор ты предлагаешь, Ник! — сказал Тео. — Нам, мужчинам, это совсем не интересно.
— Я за мистера Робертса, — тоненьким голоском сказала Фредерика.
— Я согласен, — заявил Майкл, — у судьи лысина на макушке.
— Дети, дети, — раздался голос миссис Уэйден. — Вы совсем не умеете себя вести. Мистеру Робертсу едва ли интересно…
— Напротив, мадам, — прервал ее Эллиот, — мне это очень интересно.
Миссис Уэйден с сочувствием взглянула на него.
— Бедный мистер Робертс! Сначала мы, игнорируя ваше присутствие, ведем, словно варвары, словесные баталии друг с другом, а потом обсуждаем при вас вашу внешность, как будто вы не более чем элгиновский мрамор [Коллекция античных скульптур в Британском музее, вывезенная из Афин в 1803 г . графом Элгином.]!
— Спасибо за защиту, мадам, — сказал в ответ Эллиот, — хотя я не почувствовал себя обделенным вниманием, а что касается сравнения с мрамором, то это наверняка было бы лестно услышать каждому мужчине!
Он видел, как, переглянувшись, хихикнули Гас и Тео, которые, очевидно, предпочли по-своему интерпретировать остроумный ответ Эллиота. Фредерика зажала ротик рукой.
— Как не стыдно смеяться надо мной, мисс д’Авийе! — шепнул он. — Сказали бы лучше, что за штука элгиновский мрамор…
В темно-карих глазах девочки заиграли веселые искорки.
— Это греческие скульптуры, — прошептала она в ответ. — Из Парфенона.
Уинни Уэйден взглянула на них и решительно сменила тему разговора.
— Поскольку вы вызвали такой интерес, мистер Робертс, расскажите нам о себе. Чем, например, вы занимаетесь?
— К сожалению, не о чем рассказывать, мадам, — ответил Эллиот, чувствуя, что теперь точно оказался в центре внимания.
— Не повезло, да? — спросил Гас. — Ну что ж, в таком случае вы попали как раз туда, куда надо. Эви добрая, она вас примет под свое крылышко. Даже для такого никчемного повесы, которого временно исключили из Кембриджа и все такое, здесь нашлось место. — Гас повесил голову в притворном раскаянии. Это было так забавно, что Эллиот едва не рассмеялся.
— Не валяй дурака, Гасси, — оборвала его мать. — И пожалуйста, не вздумай распространяться о своих «подвигах» в университете. Мистер Робертс настоящий джентльмен, он приехал сюда, чтобы заказать свой портрет для невесты.
— Правда? Как это романтично! — воскликнула Николетта. — Вам так не кажется, мистер Стокли?
— Вы правы, мисс Николетта, — согласился Стокли, по-прежнему не спуская глаз с Эванджелины. — Интересно, что об этом думает ваша сестра?
— Я считаю это очень романтичным, — сказала Эванджелина, бросая на Эллиота озорной взгляд. — Тем более что в результате денежки из кармана мистера Робертса перекочуют в мой карман.
— Мисс Стоун! — воскликнул Эллиот в притворном ужасе. — Ваше бессердечие меня пугает. А мне-то говорили, что все великие художники были романтиками!
— Ишь, чего захотели! — фыркнул Гас. — Эви совсем не свойственна романтика. Она бывает романтична разве что в те минуты, когда работает над батальными сценами из мифов о богах и героях.
— Огастес! — воскликнула Эванджелина с явной угрозой в голосе.
Эллиот взглянул на хозяйку с некоторым удивлением.
— Вот как, мисс Стоун? А я-то думал, что вы ограничиваетесь портретами и пейзажами.
— Это потому, — объяснил с набитым ртом Гас, — что дядюшка Питер сбывает лучшие полотна с такой скоростью, что они не успевают повисеть здесь, у нас.
Эллиот заметил, как смущенно заерзала на стуле Эванджелина.
— Она становится баснословно знаменитой, — продолжал Гас. — Но Эви не подписывает свои полотна полным именем. — Он положил вилку на стол. — Вы разбираетесь в искусстве, мистер Робертс?
Эллиот немного помедлил с ответом.
— Скажем так: я знаю, что именно мне нравится. — Он перевел взгляд на свою соседку слева. — Умоляю, назовите свой псевдоним, мисс Стоун?
Эванджелина была теперь явно раздосадованна.
— Ван Артевальде, — с готовностью ответил за нее Гас. — Э. ван Артевальде.
По традиции после ужина члены семьи переходили в гостиную, где музицировали, читали или играли в карты. Эванджелина заметила, что Эллиот Роберте нерешительно стоял, опираясь на свой стул, пока столовая почти опустела. Незаметно наблюдая за ним, она еще раз оценила взглядом художника его высокую поджарую фигуру, руки с длинными, изящными пальцами, которыми он держался за спинку стула. Несмотря на непринужденность его манер, Эванджелина не могла не заметить в нем какую-то неуверенность. Что-то тревожило этого человека. Хотя, вполне возможно, он просто заскучал в их обществе.
Хотя Эванджелина вовсе не собиралась ни перед кем оправдываться за спокойный, уединенный образ жизни своего семейства, она понимала, что их компанию отнюдь нельзя назвать изысканным обществом. А судя по скучающему выражению на красивом лице Эллиота Робертса, он привык к более светскому образу жизни. А если это так, криво усмехнувшись, решила она, то мистер Робертс явно ошибся адресом. Однако ей почему-то очень хотелось, чтобы он остался в Чатем-Лодже, хотя никакого разумного объяснения этому желанию она не могла бы дать. Просто ей очень хочется написать его портрет, убеждала она себя, и это всего лишь естественное желание живописца запечатлеть на холсте красоту реальной жизни. Все остальные глупые мысли быстро исчезнут, останется только это жадное стремление перенести на холст увиденную красоту.