И не надо больше ничего говорить, и думать ни о чем больше не надо. Все правильно, все по-настоящему, так, как должно быть… и так будет впредь. Год, боги, целый год! Много, мало — неважно! А ночь… с нею можно договориться, ведь правда же, можно? Она отступит, она не посмеет…
Слышите, боги? Не сметь! Не отдам.
Скалясь на светлеющее небо, как настоящая волчица, Грэйн сторожила чутко и зло. До утра.
Джэйфф Элир
Давным-давно, когда Империи Синтаф еще не существовало и никто не называл землю Джезим странным именем Сэдрэнси, в семействе Элир народился мальчик-шуриа, которого мать назвала Джэйфф. Она была женщиной веселой и потому без колебаний дала младшему из детей имя — Прекраснейший. Он вырос и возмужал, он стал воином и стражем границ Джезима, много странствовал, многое видел, любил женщин, и они платили ему взаимностью. Хорошая жизнь, долгая жизнь, настоящая жизнь.
А потом из-за моря Беригель пришли дети Хелы — Серебряной Волчьей луны, ролфи, и залили Джезим кровью — своей и чужой. Много крови — хороший урожай. Хёлаэнайи [Хёлаэнайи — дословно Дети Хёлы, шурианское название народа ролфи.] посеяли зерно ненависти, и оно взошло ростками жестокости и заколосилось беспощадной войной. А потом шуриа убили их Священного Князя и были прокляты на Внезапную Смерть Девой Сигрейн. А потом… Не удалась попытка поделить Джезим по Лиридоне, не успокоились шуриа. Они сказали: «Никогда! Никогда не смиримся ни с потерей земли, ни с Проклятьем. Умрите, захватчики, каждый в своем доме, вместе с женами и детьми, и пусть земля горит под вашими ногами». И подняли восстание. Отчаявшимся, как известно, терять нечего. Джэйфф встал под знамена Рилинды [Рилинда — «Возрождение», национально-освободительное движение шуриа.] и резал ролфи там, где видел. К тому времени у него не осталось ни дома, ни семьи, ни родни. Сгинули в бесконечной войне отец и мать, братья и сестры, погибла жена, умерли дети, а потому Джэйфф Элир не знал пощады. Убивал, убивал, убивал и не мог остановиться. А потом… потом случилось то, что всегда бывает в таких случаях. На такую землю, как Джезим, всегда найдутся завидущие глаза и загребущие руки. Дети Дилах — одержимые диллайн были сильнее бешеных ролфи, и поначалу шуриа обрадовались и стали им помогать. Пока те не потребовали платы — принять их Предвечного, отречься от духов. Как можно отречься от рук своих или ног, от легких или сердца? И тогда большинство шуриа ушли на Шанту — в свою Последнюю Гавань, и Джэйфф Элир тоже ушел…
И вот спустя много-много лет, ранним сентябрьским утром он жарил свежепойманную камбалу на углях, оставшихся от костра. Того самого, который половину ночи согревал бывшего рилиндара и ролфийскую лейтенантшу, любивших друг друга прямо на берегу, на теплом покрывале. Конечно, потом она убежала обратно в форт. Но это ничего, это просто издержки образа жизни, так сказать. Они еще наверстают упущенное. Целый год вместе. Целый год!
Джэйфф отковырнул ихинцей [Ихинца — национальный шурианский кинжал с раздвоенным острием.] кусочек от рыбьего бока, используя национальное оружие как вилку. Хорош-ш-шая рыбка, просто тает во рту. Грэйн бы сейчас угостить…
Хорошо, что она вернулась, плохо, что вернулась надломленной еще сильнее, чем была три года назад. Шалым, неспокойным, измученным был дух женщины, и вся она оказалась в полном разладе с собой. Трещина в зеркале, надколотая чашка. А ведь ролфи цельные, они сами не подозревают, насколько они едины душой и телом. И уж если не считать последнего рилиндара специалистом по ролфи, то кто же тогда знает их лучше?
Она сказала: «Ты меня ждал», а потом добавила: «Вот я. Бери!» — и Джэйфф все понял. И взял бережно, предельно осторожно, как новорожденного младенца, как только что вылупившегося птенца, как душу умершего соратника. Когда в сладкой мякоти этих дерзких губ притаилась мелкая предательская дрожь обиды, когда в стоне страсти эхом слышится горестный плач, а в крепких объятиях она ищет забвения и утешения, только так и нужно.
Он-то ведь думал, что дело в Яльдане Нимрэйде, в мелком пакостнике, в этом скоморохе в уродливой маске. Хела не приняла ползучего гада, выплюнула на берег с омерзением и гадливостью. А следовательно, отдала в руки Джэйффа Элира, на его суд.
Мужчина сладко хрустнул рыбьим хребтом, облизываясь и урча от удовольствия. Вкусная камбала, вкусные воспоминания.
Ох, какая это была охота! Всем ловам лов! Воин против разбойника, мужчина против насильника, шаман против масочника. Воин убьет врага, мужчина завоюет сердце женщины, шаман… С разбойником, насильником и предателем Джэйфф поступил именно как шаман. Он не стал долго пытать выродка, не стал медленно сводить его с ума от нечеловеческих мук. О, нет и нет! Бывший рилиндар убил бывшего капитана «Ускользающего» быстро и чисто. Потому что нет в этом мире такой казни, которая бы воскресила жертву или повернула время вспять, отыграв все назад. Иное дело — дух Яльдана Нимрэйда. Его Элир приговорил к участи страшной, связав своей волей, обратив в бессильный призрак, лишенный к тому же дара речи. Наказанному духу пришлось смотреть, как бывший воин Рилинды с полнейшим знанием дела снимает скальп с Яльдана Нимрэйда, отрезает голову, вываривает ее и делает из черепа светильник в своей холостяцкой берлоге. А еще ему предстоит неоднократно наблюдать, как Джэйфф Элир будет любить Грэйн эрн-Кэдвен — нежно, до изнеможения, раз за разом даря женщине наслаждение. Да, шуриа мстительны, а месть их неотвратима, точно закат или рассвет. Ну и что?
Рилиндар допил черничный отвар и засыпал костер песком. Пора было собираться. Самое время зайти к Ройану Лореа за обещанной лошадкой, на которую они с Грэйн погрузят подарки для Джоны и детишек. Там ведь целый сундук гостинцев: игрушек, книжек, одежек.
И все же дело не в Яльдане. Так, так… А в чем же? Или в ком? И что, если Элир расправился только с орудием, в то время как рука, направившая его, осталась невредима?
Целый год — это много или мало? И хватит ли года, чтобы вылечить любовью дух женщины?
Ты вернулась, Грэйн эрн-Кэдвен. Но вернулась несвободной и не пришла к нему, к Элиру, а сбежала от кого-то. А значит, снова уйдешь, чтобы потом вернуться. Просто так, без условий, без причины, без повода шагнешь навстречу и останешься. Так будет!
Джона
Шэррар родился в конце февраля, и вместе с ним, наверное, родилась новая Джойана Алэйя Янамари. Сделала первый вдох вместе с сыном: только он закричал и заплакал — а Джона улыбнулась. За стенами дома выла вьюга, где-то вдалеке ревело обезумевшее море — это Шанту трепал зимний жестокий шторм. Самое время родиться третьему и последнему сыну князя диллайн и беглой шуриа. Ночью, в бурю, в крошечной горной долине, на затерянном в ледяном северном море острове, ставшем последним пристанищем для народа про́клятых.
— Здравствуй, Шэррар! — сказала Эндрита, обтирая от крови и слизи крошечное тельце новорожденного, и спросила у матери: — С именем ты давно решила, а как насчет рода?
— Ияри будет, — хмыкнула роженица.
— И то верно. Ияри-то ведь не осталось совсем.
На том и порешили, и когда уже по весне примчался Аластар — отец младенца, то возражать он не стал. Право, с его стороны было бы лицемерием предлагать ребенку фамилию Эск, ребенку, которого он никогда не сможет признать сыном.
Риск был велик, доведайся эсмонды про детишек — и не жить ни им, ни их сумасшедшей матери… Но когда это было, чтобы про́клятые шуриа позволяли встать закону на пути их желаний? Шуриа живут, пока кипит в крови донджета — Жажда Жизни, пока чувствуют они радость и ужас, ненависть и страсть, пока мир продолжает их удивлять и страшить.
В тот незабываемый, переломный во всех отношениях год случилось много всего — похищение Джоны ролфийской офицершей, их безумное совместное бегство через пол-Синтафа, кораблекрушение, страшные приключения на Шанте, осада форта, битва — все, чтобы жаждать жить с неистовой силой. Но главное не это, совсем не это. Той весной Джона обрела сестру по духу — Грэйн эрну Кэдвен — и зачала с Аластаром сына — вот что важно на самом-то деле. Сестра и сын. А еще остров Шанта. Целое состояние для одной-единственной женщины, как ни крути. Джона знала, что обязательно вернется на него, но не думала, что это случится так скоро и поспешно…
За три года Эндрита так и не научилась стучаться или каким-то иным способом предупреждать о своем появлении. Она ворвалась в дом, словно маленький шторм, состоящий из улыбок, сплетен и новостей.
— Марти вызвали в форт, представляешь? Ему Священный Князь пожаловал звание капитан-инженера… этих… топо… то-по-гра-фи-чес-ких войск, представляешь? — прямо с порога объявила она. — С Ролэнси пришел курьерский кораблик… Маленький такой… Шнява.
— Почту привез? — сразу оживилась Джона.
Ей уже не терпелось получить письмо от Грэйн. Как там она? Что с ней? Как дела в Кэдвене? Письма из Ролэнси, письма из Янамари, письма из Амалера. Целый сундук писем, хранимый бережно, оберегаемый от шаловливых детских рук и мышей. Читаные-перечитаные, обмусоленные, затасканные в карманах передника, чтобы в любой момент достать и пробежаться глазами по строчкам. Угловатые, похожие на руны — от Грэйн, каллиграфически безупречные — от Аластара, летящие — от Раммана. Чтобы прижать к груди, чтобы всплакнуть и тут же засмеяться. Они где-то рядом, они, раскиданные по всему миру, все равно рядом, там, где сердце. У Джоны на суставе среднего пальца правой руки от писанины мозоль образовалась. Каждый день садилась она за маленький столик и писала, писала, писала. Рамману, Аластару, Грэйн — сыну, любовнику, сестре. Ни дня без мелко исписанного листочка столь дорогой на Шанте бумаги. И казалось, прервется этот нескончаемый поток писем — порвется важная ниточка внутри, что-то закончится, утратится безвозвратно. Каждый день три года подряд.