logo Книжные новинки и не только

«Тайна «Прекрасной Марии»» Лора Эштон читать онлайн - страница 1

Лора Эштон

Тайна «Прекрасной Марии»

I. ДЕ МОНТЕНЬ

Париж, 1840 г.

Столовая парижского дома маркиза Д’Авенала была залита ярким светом газовых ламп. Большие серебряные канделябры освещали стол, на котором еще оставался десерт, и оттеняли силуэты восьмерых молодых мужчин, собравшихся вокруг стола. Все они были холосты, как и сам маркиз, и пьяны, в стиле тех состоятельных молодых людей, которым, кроме пьянства, нечем было заняться. Сейчас они пристально наблюдали за движением двух жуков, бронзового и черно-золотистого, которые беспорядочно бегали по камчатной скатерти.

— Дьявол! Быстрее, тупое насекомое! — воскликнул молодой граф де Сент Джон, подталкивая серебряным десертным ножом бронзового жука.

— Подгонять не разрешается! — запротестовал его противник, свирепо глядя на остальных. Он ставил на другого жука.

Сент Джон подозрительно уставился на бронзового жука, который застрял, пропустив далеко вперед своего золотистого соперника.

— Тебе нужно было просить другого жука, Люсьен! — негодующе обратился он к своему приятелю, владельцу бронзового насекомого. — У этого нет одной лапки!

Люсьен де Монтень откинулся на спинку стула. Его блестящие черные глаза сузились, он сконцентрировал взгляд на двух зудящих жуках. Люсьен был абсолютно пьян, на бледном изящном лице двумя яркими красными пятнами горели скулы, пряди черных влажных волос падали ему на глаза. Его жабо и белый жилет были залиты вином. Люсьен равнодушно посмотрел на испорченный костюм и поднес к губам бокал. Он не отвечал на реплики спорящих, тогда как маркиз Д’Авенал и другие, поставившие на черно-золотистого жука, громко протестовали против предложения графа. Жаловаться после того, как пари уже заключено, некрасиво. Настоящий джентльмен проигрывает с достоинством.

Маркизу Д’Авеналу и его гостям уже не на что было заключать пари, когда они обнаружили с полдюжины жуков, разбуженных от зимней спячки необычным для этого времени года теплым вечером. Жуки выползли из щелей в ставнях окон на яркий свет в столовой и были с энтузиазмом встречены маркизом и его компанией. Люсьен де Монтень заключил пари на сумму чуть большую, чем оставалась у него от той, что присылал отец из Америки в качестве его содержания, но симпатичное, немного мрачноватое выражение лица Люсьена осталось неизменным даже тогда, когда бронзовый жук свалился в серебряный поднос для фруктов, попытался вылезти оттуда и перевернулся на спину.

— Успокойся, Сент Джон, — лениво произнес Люсьен, в то время как его приятель шипел сквозь зубы, проклиная предательское поведение своего жука. — Ты что-нибудь разобьешь или взорвешь.

— Это дело принципа, — упрямо сказал Сент Джон. — Ты же не будешь ставить на лошадь, у которой нет ноги.

Люсьен усмехнулся.

— В следующий раз мы учиним ветеринарный осмотр всех участников гонки.

— Интересно, не правда ли, как американцы всегда дают нам понять, что у них денег больше чем нужно, — заявил Рив, молодой англичанин с очень бледным лицом, скандальный пьяница. Он с ненавистью смотрел прямо на Люсьена. Рив проиграл, поставив на бронзового жука, и тот факт, что Люсьен игнорировал физический недостаток насекомого, выставлял Рива с его жалобами в дурном свете. Люсьен поднял бровь, как бы сожалея о человеке неполноценном в том или ином отношении.

— Я не американец, — вежливо объяснил он, — я креол. Из Нового Орлеана.

— Ты ведешь себя неприлично, Рив, — сказал граф де Сент Джон. — Думай, прежде чем говорить что-нибудь.

Он прекрасно знал, что, когда Люсьен де Монтень становился обманчиво и преувеличенно вежливым, это не предвещало ничего хорошего.

Рив терпеть не мог проигрывать деньги и терпеть не мог американцев.

— Из Нового Орлеана? — спросил Рив, намеренно коверкая слова. — На прошлой неделе я встретил одного парня из Нового Орлеана. Художника. И выглядел он, ну… словно гуталин.

— Вежливые люди говорят «цветной», — с готовностью откликнулся Люсьен. — Вежливым следует быть всегда, даже с людьми из «полусвета». Они ведь тоже частенько путешествуют и приезжают на Континент. И многие из них, видишь ли, джентльмены и дети джентльменов, в отличие от англичан.

— Де Монтень, вы ответите мне за эту клевету!

Рив оттолкнул Сент Джона и попытался схватить Люсьена за ухо. Люсьен вскочил и отшвырнул стул, глаза его грозно сверкнули. Граф успел схватить Рива за воротник.

— Не здесь и не сейчас, — запротестовал Сент Джон. — Ты же не собираешься вызывать де Монтеня на дуэль!

— Разумеется, собирается, — сказал Люсьен. — Англичане слишком тупы и упрямы чтобы отступаться. Сент Джон, вы будете моим секундантом. Рив, если у вас есть друзья, пришлите одного из них ко мне сегодня вечером, чуть позже. И так как выбор времени за мной, я полагаю, что мы встретимся… — он посмотрел на часы, — через шесть часов. Тогда уже будет светло.

— Как вам угодно, — фыркнул Рив и резко, на каблуках, повернулся к Люсьену спиной.

— Отвратительное поведение, — громко сказал Сент Джон в спину англичанину. Было видно, как тот напрягся. — Никак не могу понять, зачем ты вообще пригласил его на обед, Д’Авенал. Теперь Люсьен изрешетит его, а нам придется писать письма с объяснениями его родне.

Рив выхватил свой плащ и шляпу у лакея. Когда дверь за ним закрылась, Люсьен опорожнил бокал, отметил, что черно-золотистый жук пересек линию финиша, и поклонился маркизу Д’Авеналу.

— А почему, собственно, ты так спешишь пристрелить Рива, де Монтень? — спросил Д’Авенал, прикасаясь к вышитому шнуру звонка. В столовой вновь появился лакей в ливрее.

— Завтра я должен насладиться буколическими красотами сельской местности, — ответил Люсьен, — визит к друзьям моего отца. Старик по имени Скаррон, который потихоньку умирает и в связи с этим горит желанием оставить свою зануду-дочь на попечение моего отца. Я должен застрелить Рива завтра утром. К сожалению, мне придется сопровождать эту девушку в Новый Орлеан.

— Как же ты уедешь? Ведь на следующей неделе скачки! — воскликнул Сент Джон.

— Может быть, старик будет настолько любезен, что умрет после скачек, — сказал Люсьен, забирая свое пальто и высокую шляпу у лакея.

— К вашим услугам, Д’Авенал. Я вышлю вам банковский чек.

— До встречи с Ривом, надеюсь, — отпарировал Д’Авенал.

Люсьен усмехнулся и надел шляпу.


В воздухе висел мокрый туман и мелким моросящим дождиком концентрировался вокруг газовых ламп, освещавших подъезд дома маркиза. Люсьен набросил плащ и сел в старинную городскую карету дядюшки Тьерри. Копыта лошадей в упряжке гулко застучали по мостовой опустевшей улицы. Люсьен откинулся на спинку сидения и задумался. Дуэль с Ривом нисколько не беспокоила его, но вот месье Скаррон не мог выбрать более неудачного времени, чтобы помереть. Люсьен хотел уехать из Парижа на скачки и провести последние дни января в загородном поместье Сент Джона в компании друзей-холостяков, но недавно получил письмо от отца. Обычно почта из-за океана шла в Европу порядка двух месяцев, если ее отправляли с пакетботами, поэтому выходило, что старик Скаррон лежал при смерти уже довольно долго, но Люсьен навел справки о состоянии его здоровья и понял, что, видимо, на этот раз положение действительно серьезное. Бюллетень был подписан фамилией Д’Обер, это могла быть либо сестра-сиделка, или же компаньон. И в нем говорилось, что здоровье старика быстро и неотвратимо ухудшается с каждым днем.

Люсьен от досады заскрипел зубами. Он не хотел возвращаться в Новый Орлеан. Он никогда так не наслаждался жизнью и свободой, как сейчас в Париже, где из родственников был только слабоумный дядюшка Тьерри де Монтень, не появляющийся больше в свете. И до тех пор, пока Люсьен ведет себя дома вполне благопристойно, до его дядюшки вряд ли дойдут слухи, что вне домашнего очага его поведение совершенно другое. А пока об этом не знает дядюшка, не узнает и отец, что было более чем важно.

Люсьен стал думать о проигранном пари. Разумеется, он мог бы убедить дядю выплатить ему авансом часть денежного содержания за следующий срок. Или он мог бы уехать в Новый Орлеан и объявить, что банковский чек потерялся при пересылке, если Д’Авенал станет упорствовать. «В конце концов выход есть всегда», — приободрился Люсьен. Он всегда находил способ обратить неприятности в некую пользу для себя. Единственное, о чем он старался не думать, так это об отказе отцу в его просьбе привезти Адель Скаррон домой в Новый Орлеан и о признании ему же в том, что он проиграл в пари деньги, которых у него нет.


Карета мягко подкатила к подъезду городской усадьбы дядюшки Тьерри, и лакей открыл Люсьену дверцу. В холле горели свечи в канделябрах. Люсьен прошел в библиотеку, отделанную дубовыми панелями. Дядюшка Тьерри дремал в кресле у камина.

— Вам давно пора купить газовые лампы, дядя, — вместо приветствия сказал Люсьен.

Тьерри поднял голову и нацепил на нос пенсне.

— Я недавно чуть не сломал ногу, поднимаясь по лестнице, — продолжал племянник. — И вообще газовые лампы светлее, и вы будете лучше видеть.

— Нет уж. Я уверен, что в один прекрасный день они взорвутся, — ответил дядя Тьерри, позевывая.

Все достижения технического прогресса с начала века казались дяде очень подозрительными, он думал, что все это «в один прекрасный день взорвется». Дядя Тьерри по мнению Люсьена был единственным человеком в Париже, который до сих пор носил бриджи и не менял покрой воротничков со времен своей молодости.

— И я очень надеюсь, что ты не собираешься плыть в Новый Орлеан на одном из этих новых паровых судов — истинно, это порождение дьявола! И там не место женщине.

Он задремал было опять, но вновь вскинул голову и добавил:

— В один прекрасный день они все взорвутся.

Люсьен засмеялся в ответ.

— А мне говорили, на них так неудобно и, главное, тесно… Я пришлю Сойера, он поможет тебе подняться наверх и лечь в постель.

Если этого старика не увести в спальню сейчас, то он будет дремать в кресле полночи, и вообще вряд ли вылезет из него до полудня. Дорожная карета была заказана на одиннадцать часов, и у Люсьена оставалось совсем немного времени между дуэлью с Ривом и отъездом, на то, чтобы убедительно объяснить дядюшке, как это случилось, что он растратил сумму своего трехмесячного содержания за первые две недели.

Хотя эти объяснения вполне могут быть излишними, если принимать во внимание предстоящую встречу с Ривом.

Луизиана, 1840 г.

— Чудесный вечер. И так замечательно находиться в кругу семьи.

Поль де Монтень с удовольствием оглядел всю свою семью, жену и детей, собравшихся за столом на ужин. Был подан слоеный пирог с рыбой, сочная ветчина молочного поросенка и традиционный суп из морепродуктов. Обычный семейный ужин, когда в доме нет гостей.

— Это верно, семья всегда должна быть утешением для человека, — сказала тетя Дульсина, как обычно слегка пришептывая.

Поль виновато улыбнулся в ответ, он как-то всегда забывал о ней. Дульсина не была на самом деле его родной тетей, так, «седьмая вода на киселе». Она не могла сама зарабатывать себе на жизнь и поэтому была как бы «на содержании» у главы семьи. Проблема заключалась в том, что тетя Дульсина говорила либо еле слышным шепотом, либо приглушенно, взволнованно «чирикала», поэтому на нее не обращали внимания и быстро забывали о ее существовании, и это едва ли можно было назвать хорошими манерами. Поэтому Поль улыбнулся ей еще раз и сделал комплимент, отметив ее новый оригинальный чепец. Однако даже в этот момент мысли его были заняты детьми и Салли, женой. Для креола, уроженца «французской» провинции Луизианы семья была самым главным в жизни. Семья — это то, для чего мужчина работает, возделывает свою землю, истекает потом на плантациях. Дети Поля были уже третьим поколением фамилии де Монтеней Луизианы и вторым поколением, появившимся на свет в «Прекрасной Марии».

Восьмилетняя Эмилия, «малыш», мешала ложкой суп, стараясь выловить оттуда кусочки креветок. У Эмилии было круглое ангельское личико, обрамленное темно-каштановыми кудрями.

— А у нас опять котята, — объявила она, одновременно пережевывая креветки. На нее тут же негодующе посмотрела «Мама Рэйчел», гувернантка, высокая и полная женщина, которая стояла тут же, за стулом Эмилии.

— Мисс Эмилия, вы не должны разговаривать с полным ртом.

Сидеть за общим столом со взрослыми было особой привилегией, исключением из правил, разрешалось это только тогда, когда не было приглашенных, поэтому Эмилия тут же изобразила раскаяние.

— Великолепный суп, — сказала Салли. — Тестут, сообщи об этом Мио, пожалуйста.

— Слушаюсь, мадам, — ответил дворецкий, наливая вино в бокал Поля.

Мио знала и так, что суп великолепный, но ей было особенно приятно, когда Салли говорила об этом во всеуслышание, она очень гордилась похвалами хозяйки. Когда-то Мио звали по-другому, но Люсьен в двухлетнем возрасте окрестил ее этим именем из-за бесчисленного количества кошек, сопровождавших кухарку повсюду. Их всегда было восемь-девять как минимум, не считая котят.

— Которая окотилась на сей раз? — спросил Дэнис, старший брат Эмилии.

Дэнису исполнилось двадцать лет, ростом он был пониже отца, ладно скроен, с приятным, симпатичным лицом.

— Ангелика, — ответила Эмилия, — она окотилась в суповом котле.

— Фу, — Холлис, старшая из детей, наморщилась и опустила ложку, — мама, ну что такое, в самом деле…

— Ладно. Его потом вымыли, — ответила Эмилия.

— Так, достаточно, — твердо сказала Мама Рэйчел. — Разговоры о кошках и котятах не подходят для беседы за столом.

— Если уж твоя чувствительность была так травмирована, — серьезно заявил сестре Дэнис, — я прослежу за тем, чтобы Мио приобрела новый суповой котел.

Дэнис перехватил взгляд отца и усмехнулся. Семейные ужины всегда забавляли его, так как на самом деле Холлис была не более чувствительна чем, скажем, наковальня.

За столом отсутствовали только два члена семьи: Люсьен, который был в Париже, и Фелисия, которую в семнадцать лет отправили в пансион Урсулинок в Новом Орлеане. Там были прекрасные сестры-настоятельницы, и, как сказала Салли, «они попытаются сделать из нее истинную леди, если только это вообще возможно».

Поль ласково и слегка удивленно посмотрел на жену. Салли сохранила такую же стройную и подтянутую фигуру, какая была у нее в молодости, и на ее лице практически не было морщин. Салли было тридцать девять лет, но седина еще не коснулась ее золотистых волос. Однако Поль чувствовал, что за годы совместной жизни они постепенно как бы отдалялись друг от друга, и он знал, что Салли не была счастлива в браке. А пропасть между тем все росла и росла, и ни Поль, ни Салли не знали, как построить через нее мост друг к другу.

Сегодня вечером Поль с удовольствием наблюдал за Холлис, своей старшей дочерью. Холлис унаследовала от матери золотистые волосы, которые у нее были даже еще светлее, серо-зеленый цвет глаз и такие же точеные черты лица. Забавно, что Холлис всегда выглядела спокойной и довольной жизнью женщиной, хотя полгода назад она овдовела и совсем недавно перестала носить траур. В округе было достаточно старых сплетниц, которые постоянно намекали на то, что траур снимать было рановато, но Поль просто не мог видеть свою красавицу-дочь в этих вороньих нарядах, а решающую роль в этом вопросе сыграла Салли, заявив, что шесть месяцев траура вполне достаточно, если учитывать, что Холлис вышла замуж за беднягу Жюльена Торно за три месяца до его скоропостижной смерти от лихорадки.

Жюльен уже был болен к моменту их возвращения из свадебного путешествия. Холлис было всего девятнадцать, и она настояла на своем возвращении домой в «Прекрасную Марию», что было для нее гораздо лучше, чем жить с престарелой мадам Торно. Холлис, не стесняясь, сама говорила об этом, и Поль поддержал дочь. Холлис была одной из первых красавиц Нового Орлеана, и было бы просто неестественно, если бы она заживо замуровала себя во вдовстве.

Поль подумал про себя с удовольствием, как было бы хорошо, если бы вся семья была дома. Фелисия приедет из школы домой в июне. Сестры-настоятельницы наверняка согласятся с тем, что на каникулах ей лучше побыть дома с матерью.

Поль слегка кашлянул, чтобы привлечь внимание семьи. Потом он кивнул Салли и сказал:

— Дорогая, я должен сделать небольшое объявление.

Салли опустила вилку на стол и с удивлением посмотрела на мужа. Было бы очень приятно, если бы он сначала сделал это «объявление» для нее, а потом уже для всех.

— Знающие люди обратились ко мне с просьбой баллотироваться в Конгресс представителем от первого округа.

Тетя Дульсина удивленно крякнула.

— И я полагаю, — осторожно продолжила Салли, — что ты уже принял решение.

— Разумеется. Иначе я не стал бы об этом говорить.

Салли открыла было рот, чтобы что-то еще сказать, но передумала и сидела с таким видом, будто прикусила язык.

— Видишь ли, Дэнис, — продолжал объяснять Поль, обращаясь к единственному мужчине за столом, — открытие движения по новым северным дорогам повлекло за собой снижение потока пассажиров на речном транспорте в Новом Орлеане. Пока это не слишком серьезно, однако в определенных кругах опасаются, что это процентное соотношение будет меняться, и не в пользу речников. Новый Орлеан зависит от речного транспорта, и если пострадает штат, то будем страдать и мы, и другие землевладельцы. Мистер Превест, между прочим, был одним из тех, кто обращался ко мне. Я подозреваю, что демократы «подослали» его ко мне, зная о наших с ним дружеских отношениях. Ни наша «Прекрасная Мария», ни «Алуетт» Превеста не будут в выигрыше, если речной порт закроется. Новый Орлеан обязан продолжать развивать деловые контакты и бизнес.

— Хорошо, но я не понимаю, что ты можешь сделать для этого, — сказала Холлис.

— Давайте скажем так: пришло время для экономических реформ, — ответил Поль.

Дэнис усмехнулся.

— Ты, пожалуй, единственный честный человек, которого они могли найти. У Луизианы печальная репутация самого коррумпированного штата в стране. А это плохая реклама для судоходных компаний.

Холлис никогда не разбиралась в политике, поэтому глубокомысленно замолчала. Тестут убрал ее тарелку и поставил десерт — пралине со сливками.

— Я полагаю, — изрекла она, — за обедом не о чем больше говорить, кроме как о политике. Это как на любой вечеринке: не важно, что это за праздник и где он происходит, но все мужчины в один прекрасный момент соберутся в библиотеке и будут курить там сигары.

— Без сомнения, ты права, — язвительно заметила Салли. — Я считаю, потребуется огромное количество сигар, чтобы сделать правительство штата способным на реформы.

— Все-таки мне нужно баллотироваться, — сказал Поль. — Республиканцы выдвинули Жильбера Беккереля.

Салли вдруг уронила вилку, и она громко звякнула о пустую тарелку. Мама Рэйчел подозрительно посмотрела на Салли.

— Беккерель — банкир, — продолжал Поль, — и у него есть деньги, а человеку с деньгами нужно противостоять. И я не желаю уступать Беккерелю. Он ненадежен, да и интересы штата его не особенно волнуют. Если мы хотим, чтобы что-то изменилось, мы не должны пускать Беккереля нашим представителем в Вашингтон.

— Вашингтон? — заскучавшая было Эмилия встрепенулась. Она слушала разговоры взрослых в пол-уха, но уловила важность и значительность последнего предложения.

— Уехать из «Прекрасной Марии»?

Эмилия своим детским умишком не могла понять, как это вообще можно захотеть уехать из родового поместья. Для нее это было началом и концом света одновременно.