Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Лорен Кейт

Падшие

Моей семье, с признательностью и любовью

Благодарности

Огромное спасибо всем сотрудникам «Рэндом хаус» и «Делакорт пресс» за то, что они сделали столь многое — столь быстро и хорошо. Венди Лоджиа, чье непринужденное великодушие и воодушевление подстегивали меня с самого начала. Кристе Витоле — за неимоверно полезную закулисную работу. Бренде Шильдген из Калифорнийского университета в Дэвисе — за информацию и вдохновение. Наде Корнье — за помощь в том, чтобы вся эта затея стронулась с места. Теду Малаверу — за резкое, любезное и забавное редакторское руководство. Майклу Стернсу, бывшему шефу, а теперь надежному коллеге и другу. Ты просто гений.

Моим родителям; дедушкам и бабушкам; Робби, Ким и Джордану; и моей новой семье в Арканзасе. Мне не хватает слов, когда я думаю о вашей неколебимой поддержке. Я люблю вас всех.

И Джейсону, который разговаривает со мной о персонажах так, будто они реальные люди, пока мне не удается их понять. Ты вдохновляешь меня, ты бросаешь мне вызов, ты каждый день смешишь меня. Тебе принадлежит мое сердце.

Но рай заперт…

Мы должны обогнуть мир и посмотреть, нет ли лазейки где-нибудь сзади.

Генрих фон Клейст. О театре марионеток

В НАЧАЛЕ

Хельстон, Англия, сентябрь 1854 года


К полуночи ее глаза наконец-то обрели форму. Взгляд их был кошачьим, наполовину решительным, наполовину осторожным — преисполненным тревоги. Да, они вышли в точности такими, как нужно, эти глаза. Взлетающиеся к тонким изящным бровям под ниспадающей волной темных волос.

Он поднял листок, держа его на расстоянии вытянутой руки, чтобы оценить собственные успехи. Работать, не видя ее перед собой, было трудно, но, с другой стороны, он не сумел бы рисовать в ее присутствии. С тех пор, как он приехал из Лондона, — нет, с тех пор, как впервые увидел ее, — ему постоянно приходилось следить за тем, чтобы она была от него как можно дальше.

Теперь она приближалась к нему с каждым днем, и каждый день был труднее предыдущего. Вот почему утром он уедет — в Индию или в одну из Америк, это не имело значения. Где бы он в итоге ни оказался, там будет проще, чем здесь.

Он вновь склонился над рисунком, со вздохом подправляя большим пальцем угольную линию ее полной нижней губы. Мертвая бумага, безжалостная самозванка, оставалась единственным способом взять ее с собой.

Затем, выпрямившись в кожаном библиотечном кресле, он ощутил это. Теплое прикосновение чуть ниже затылка.

Ее.

Уже саму ее близость он ощущал особенным образом, словно жар, выплескивающийся, когда горящее бревно рассыпается пеплом. Даже не оборачиваясь, он знал: она здесь. Он закрыл альбом с ее изображением, но не мог сбежать от нее самой.

Его взгляд упал на стоящий в противоположном конце гостиной диван с обивкой цвета слоновой кости, где она неожиданно объявилась несколькими часами ранее, в одеянии розового шелка, чтобы рукоплескать прелестной клавесинной пьесе, исполненной старшей дочерью хозяев дома. Он долго рассматривал окно, выходящее на веранду, где за день до того она ждала его с букетом диких белых пионов. Она все еще полагала, что влечение, которое испытывает к нему, невинно, что их частые встречи в беседке лишь… счастливые совпадения. Какая наивность! Он никогда не станет ее разубеждать — ему одному нести бремя этой тайны.

Он встал и обернулся, оставив альбом в кожаном кресле. Ее силуэт в простом белом пеньюаре четко вырисовывался на фоне алой бархатной портьеры. Черные волосы выбились из косы. Выражение лица было в точности таким, как он столько раз рисовал. На щеках разгорался жаркий румянец. Она рассержена? Смущена? Он жаждал узнать, но не мог позволить себе спросить.

— Что вы здесь делаете?

Он услышал в собственном голосе раздраженные нотки и пожалел, сознавая, что она не поймет его резкости.

— Я… не могла заснуть, — запинаясь, объяснила она, подходя ближе к огню. — Я увидела свет в вашей комнате, а потом… — она помедлила, опустив взгляд на собственные руки, — сундук за дверью. Вы уезжаете?

— Я собирался вам сказать… — Он осекся.

Не стоило лгать. Он не намеревался ставить ее в известность. К чему осложнять ситуацию? Он уже позволил ей зайти слишком далеко, надеясь, что на этот раз все будет иначе.

Она шагнула вперед, и ее взгляд упал на альбом.

— Вы рисовали меня?

Изумление в ее голосе напомнило ему, насколько глубока бездна непонимания между ними. Даже после того, как они провели вместе несколько недель, она не замечала истинной сути их взаимного влечения.

И это хорошо — или, по крайней мере, к лучшему. В последние дни, с тех пор как решился уехать, он, как мог, старался отдалиться от нее. Эти усилия столько требовали от него, что стоило остаться в одиночестве, как он уступал до тех пор сдерживаемому желанию рисовать ее. Он заполнил весь альбом изгибами ее шеи, мраморными ключицами, водопадами черных волос.

Он оглянулся на набросок, не стыдясь, что его застали рисующим. Когда он осознал, что проявлением своих чувств погубит ее, его пробрал озноб. Ему следовало быть осторожнее. Каждый раз история начиналась примерно так.

— Теплое молоко с ложкой патоки, — пробормотал он, по-прежнему стоя к ней спиной, и грустно добавил: — Это поможет вам уснуть.

— Откуда вы знаете? Именно к этому средству обычно прибегала моя мать…

— Я знаю, — ответил он, оборачиваясь.

Он ожидал, что она удивится, хотя не смог бы ни объяснить своей уверенности, ни рассказать, сколько раз в прошлом предлагал ей такое же питье, когда приходили тени и он держал ее в объятиях, пока она не засыпала.

Ее прикосновение он ощутил так, словно оно насквозь прожгло рубашку. Ладонь мягко легла ему на плечо, заставив задохнуться. Они еще не дотрагивались друг до друга в этой жизни, а первое прикосновение всегда сводило его с ума.

— Ответьте, — прошептала она. — Вы уезжаете?

— Да.

— Тогда возьмите меня с собой, — выпалила она.

И тут же втянула воздух сквозь зубы, жалея, что не может забрать свою просьбу обратно. Он едва ли не видел, как меняются ее чувства: сперва пылкость, затем смущение и наконец стыд за собственную дерзость. С ней всегда бывало так, и слишком часто он совершал одну и ту же ошибку, утешая ее в этот миг.

— Нет, — шепнул он, помня… всегда помня… — Я отплываю завтра. И если я вам небезразличен, вы не произнесете больше ни слова.

— Если вы мне небезразличны, — рассеянно повторила она. — Я… я люблю…

— Не надо.

— Я должна это сказать. Я… я люблю вас, я уверена, если вы уедете…

— Если я уеду, то спасу вам жизнь, — медленно проговорил он, желая разбудить ее память.

Была ли она вообще, эта память?

— Есть вещи важнее любви. Вы не поймете, но вам придется поверить мне на слово.

Ее взгляд впивался в него. Она отступила на шаг и скрестила руки на груди. Его вина — он всегда пробуждал ее высокомерие, когда говорил снисходительным тоном.

— Вы хотите сказать, есть что-то важнее этого? — усомнилась она, взяв его за руки и поднеся их к своему сердцу.

О, как бы ему хотелось быть на ее месте и не знать, что близится! Или хотя бы стать сильнее и остановить ее. Если он не помешает ей, она так никогда не узнает и прошлое повторится, терзая их снова и снова.

Знакомое тепло ее кожи под ладонями заставило его запрокинуть голову и застонать. Он пытался не обращать внимания на то, как близко она стоит, как хорошо он помнит вкус ее губ, как горько ему, что всему этому суждено закончиться.

Она легонько поглаживала его руки. Он чувствовал, как сквозь тонкую хлопковую ткань бьется ее сердце.

Она права. Нет ничего важнее. И никогда не было. Он почти сдался, готовый уступить и заключить ее в объятия, когда заметил выражение ее глаз. Словно она увидела призрака.

Она отстранилась, прижав ладонь ко лбу.

— У меня какое-то странное чувство, — прошептала она.

Нет — неужели слишком поздно?

Ее глаза сузились так же, как на рисунке, и она положила ладони ему на грудь, приоткрыв в ожидании губы.

— Можете сказать, что я безумна, но я готова поклясться, что уже была здесь раньше…

Значит, и впрямь слишком поздно. Он поднял взгляд и с содроганием ощутил, как надвигается тьма. Он ухватился за последнюю возможность обнять ее, прижать к себе так крепко, как мечтал неделями.

Стоило их губам слиться, как оба они оказались бессильны. От привкуса жимолости в ее дыхании у него закружилась голова. Чем теснее она приникала к нему, тем сильнее он сжимался от мучительного трепета. Она скользила по его языку своим, и пламя между ними разгоралось ярче, жарче с каждым новым касанием, каждым новым открытием. Только он помнил, что ни одно из открытий не было новым.

Комната содрогнулась. Воздух вокруг них засиял.

Она ничего не замечала и ни на что не обращала внимания, кроме их поцелуя.

Он один знал, что вот-вот произойдет, что за тени готовы низринуться на них. Пусть даже он снова не сумел изменить течение их жизней, но он знал.

Тени кружились у них над головами. Так близко, что он мог коснуться их. Так близко, что он гадал, не слышит ли она их шепот. Он видел, как омрачилось ее лицо. На миг различил искру узнавания в ее глазах.

И не стало ничего, вообще ничего.

1

СОВЕРШЕННО ЧУЖИЕ

Люс влетела в вестибюль школы Меча и Креста десятью минутами позже, чем следовало бы. Румяный, грудь колесом, воспитатель с зажатым под мышкой планшетом отдавал распоряжения — значит, она уже опоздала.

— Запомните: «Три "К"» — койки, камеры, колеса, — рявкнул он на остальных трех учеников, выстроившихся спинами к Люс — Запомните, и никто не пострадает.

Девочка поспешно встала позади них. Она пыталась сообразить, правильно ли заполнила кипу бумаг, был бритоголовый воспитатель мужчиной или женщиной, поможет ли ей кто-нибудь с огромной спортивной сумкой и не собираются ли родители избавиться от ее любимого «плимута-фьюри», как только вернутся домой. Они все лето грозились его продать, а теперь у них появился довод, с которым Люс не могла поспорить: в ее новой школе никому не позволялось иметь машину. В ее новой исправительной школе, если точнее.

Она еще не привыкла к этой формулировке.

— Не могли бы вы… э-э не могли бы вы повторить? — спросила она воспитателя. — Что за «колеса»?..

— Вы только посмотрите, кто пришел, — громко произнес он и продолжил, медленно и отчетливо выговаривая слова: — Колеса. Если тебе требуются какие-то препараты, почаще заглядывай в лазарет, чтобы оставаться под кайфом, сохранять здравый рассудок, дышать или что там еще тебе нужно.

«Женщина», — решила Люс, внимательно рассматривая воспитателя.

Ни один мужчина не смог бы язвить настолько слащавым голосом.

— Ясно, — подтвердила Люс, проглатывая комок в горле. — Колеса.

Она давно не принимала таблетки. Но после того летнего происшествия доктор Сэнфорд, ее лечащий врач в Хопкинтоне и виновник ее ссылки в интернат аж в Нью-Гемпшире, всерьез подумывал, не возобновить ли медикаментозное лечение. И хотя его все же удалось убедить в ее якобы добром здравии, потребовался лишний месяц психоанализа, чтобы избежать этих ужасных нейролептиков.

Вот почему она поступила в старший класс школы Меча и Креста через месяц после начала учебного года. Быть новенькой и так-то плохо, и Люс изнывала от беспокойства, что ей придется вливаться в класс, где все уже успели перезнакомиться и обосноваться на новом месте. Но, судя по инструктажу, она оказалась не единственным новичком.

Она скосила глаза на стоявших полукругом учеников. В ее прежней школе, доверской подготовительной, на обзорной экскурсии по территории она познакомилась с будущей лучшей подругой, Келли. Там, где все остальные были знакомы едва ли не с пеленок, хватило и того, что они оказались единственными, не входившими в их тесное братство. Вскоре девочки выяснили, что одинаково страстно увлечены старыми фильмами — особенно теми, где снимался Альберт Финни. А когда на первом году обучения за просмотром «Двоих на дороге» они обнаружили, что ни одна из них не способна приготовить пакет воздушной кукурузы, чтобы не всполошить пожарную сигнализацию, Келли с Люс не разлучались вовсе. Пока… не пришлось.

Сегодня рядом с Люс стояли двое мальчиков и девочка. Девочка оказалась хорошенькой блондинкой, словно с рекламы косметики «Ньютроджина», с бледно-розовыми ухоженными ноготками в тон пластиковому ободку для волос.

— Я Гэбби, — растягивая слова, представилась она и сверкнула белозубой улыбкой, которая исчезла с ее лица так же быстро, как появилась.

Люс ничего не успела сказать в ответ.

Она не удивилась бы, попадись ей Гэбби в Довере, но в Мече и Кресте она ожидала встретить нечто иное. Люс не знала, успокаивает это ее или нет, и не могла вообразить, как маленькая принцесса оказалась в исправительной школе.

Справа от Люс стоял паренек с короткими каштановыми волосами, карими глазами и россыпью веснушек на носу. То, как он избегал пересекаться с ней взглядом, упорно теребя заусенец на большом пальце, оставляло впечатление, будто он, подобно ей самой, не в своей тарелке и смущен, что оказался здесь.

Зато второй, слева, как-то уж слишком соответствовал представлению Люс о новой школе. Высокий и худощавый, с сумкой для дисков на плече, взъерошенными черными волосами и большими, глубоко посаженными зелеными глазами. Губы у него были полными, того естественного розового цвета, за который большинство девушек пошли бы на убийство. Сзади, у основания шеи, на светлой коже пылала черная татуировка в виде солнца, выходящего из-за ворота черной же футболки.

Встретившись взглядом с Люс, он в отличие от остальных его не отвел. Губы его сжались в линию, но глаза оставались теплыми и живыми. Он уставился на нее, стоя неподвижно, будто статуя, отчего Люс и сама словно примерзла к месту. Она глубоко вздохнула. Эти глаза казались ей яркими, притягательными и, чего уж там, слегка обезоруживающими.

Шумно прочистив горло, воспитательница прервала затянувшееся молчание. Люс залилась румянцем и притворилась, будто всецело поглощена внезапно зачесавшейся головой.

— Те, кто уже вошел в курс дела, свободны, как только выгрузят все лишнее, — сообщила воспитательница, кивнув на большую картонную коробку под табличкой «Запрещенные предметы». — Тодд, — она положила ладонь на плечо веснушчатого паренька, и тот подпрыгнул, — когда я говорю «свободны», я имею в виду, что по правилам школы вы обязаны встретиться с провожатыми из числа учащихся. А ты, — повернулась она к Люс, — сбросишь вещи и останешься здесь.

Четверо учеников собрались вокруг коробки, и девочка озадаченно воззрилась на то, как остальные выворачивают карманы. Гэбби извлекла на свет божий трехдюймовый розовый швейцарский нож. Зеленоглазый нехотя выложил баллончик с краской и канцелярский нож. Даже у злополучного Тодда нашлось несколько упаковок картонных спичек и небольшая емкость с горючей жидкостью. Люс почувствовала себя неловко, потому что не припрятала ничего запретного, но изумленно задохнулась, когда остальные ребята покидали в коробку сотовые телефоны.

Подавшись вперед, чтобы рассмотреть табличку «Запрещенные предметы», она убедилась, что мобильники, пейджеры и радиоустройства правилами не допускаются. Ей и так не позволили оставить машину! Девочка вспотевшей ладонью сжала в кармане сотовый — ее единственную связь с внешним миром. Когда воспитательница увидела выражение ее лица, Люс схлопотала несколько торопливых пощечин.

— Не падай в обморок, детка, мне недостаточно платят, чтобы приводить тебя в чувство. Кроме того, тебе полагается один телефонный звонок в неделю.

Один звонок… в неделю? Но…

Она еще раз посмотрела на сотовый и увидела, что получила два новых сообщения. Казалось невозможным, что это ее последние CMC. Первое прислала ей Келли.


Перезвони немедленно! Буду ждать у телефона всю ночь, так что отмазки готовь заранее. И помни мантру, которой я тебя учила. Ты выживешь! Кстати, я не ручаюсь, но думаю, что все уже совершенно забыли о…


Келли, по обыкновению, была так многословна, что дрянной мобильник Люс обрезал сообщение на четвертой строке. Девочка почувствовала облегчение. Ей не хотелось читать, как в ее прежней школе все уже забыли, что с ней случилось и что стало на том месте даже с самой землей.

Она вздохнула и открыла следующее сообщение. Оно пришло от мамы, лишь недавно освоившей CMC и наверняка не знавшей про звонки раз в неделю, иначе она никогда бы не оставила здесь дочь.


Малыш, мы всегда думаем о тебе. Веди себя хорошо и постарайся есть достаточно белка. Поговорим, когда сможем. С любовью, мама и папа.


Со вздохом Люс осознала, что родители не могли не знать. Как иначе объяснить их вытянувшиеся лица, когда утром она на прощание помахала им от школьных ворот, свободной рукой придерживая спортивную сумку? За завтраком она вымученно шутила, что наконец-то избавится от жуткого новоанглийского акцента, который подцепила в Довере, но мама с папой даже не улыбнулись. Она решила, что они по-прежнему сердятся на нее. Они никогда не повышали на дочку голос, и Люс знала, что, когда она допустит по-настоящему серьезный промах, они будут обращаться с ней так же спокойно. Теперь она поняла их странное поведение: родители заранее расстраивались, зная, что потеряют связь с единственной дочерью.

— Мы все еще ждем одну особу, — проворковала воспитательница. — Ума не приложу, кто бы это мог быть?

Внимание Люс вернулось к коробке для запрещенных предметов, уже до краев переполненной контрабандными вещами, назначения половины которых она не могла понять. Она кожей ощущала на себе пристальный взгляд темноволосого мальчика. Подняв глаза, она отметила, что на нее смотрят все. Ее очередь. Она зажмурилась и медленно разжала пальцы, позволив телефону выскользнуть из ладони и с печальным стуком приземлиться на вершину кучи. Звук кромешного одиночества.

Тодд и девочка-робот Гэбби направились к двери, даже не взглянув на Люс, но третий повернулся к воспитательнице.

— Я мог бы устроить ей экскурсию, — предложил он, кивая на Люс.

— Это не по правилам, — машинально откликнулась воспитательница. — Ты опять новичок — значит, на тебя распространяются ограничения для новичков. Ты вернулся на старт. А если тебе это не по нраву, стоило подумать дважды, прежде чем нарушать условия досрочного освобождения.

Мальчик замер, бесстрастно и неподвижно, а воспитательница потащила Люс, напрягшуюся при словах «досрочное освобождение», к окну.

— Шевелись, — поторопила она так, будто ничего не произошло. — Койки.

Она указала за окно, на стоящее поодаль здание из шлакобетонных блоков. Люс разглядела Гэбби и Тодда, бредущих в ту сторону, и третьего мальчика, нарочито замедлившего шаг, как будто нагонять одноклассников совершенно не входило в его планы.

Общежитие оказалось огромным прямоугольным зданием, похожим на глыбу серого камня. Возникали сомнения, есть ли жизнь за его тяжелыми двойными дверями. Посреди мертвого газона высилась каменная стела, на которой, как помнила Люс еще по сайту школы, были высечены слова «Общежитие "Паулина"». В утренней дымке здание смотрелось еще уродливее, чем на плоской черно-белой фотографии.