Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Лорен Оливер

Неупокоенные

Я слышал голоса в комнатах.

Они говорили: останься с нами.

Комнаты, которые ведут одна в другую -

это дом, который останется

и после того, как я уйду.

Франц Райт

Пожар начался в подвале.

Больно ли мне?

И да и нет. В конце концов, я сама этого хотела.

Теперь боль мне чужда.

Но страх — это все равно что боль. Он огромен, он сводит с ума. Это тело, наше последнее тело, наш последний шанс, скоро сгорит дотла.

Что потом будет со мной?

Из кухни в чулан, затем в столовую и коридор, вверх по лестнице — стеной наступают дым, тьма, копоть и удушающий жар.

Из чердака — на крышу, с крыши — в подвал.

Мы горим.


Сандра хотела заключить пари — умрет Ричард Уокер дома или нет. Не знаю, когда она пристрастилась к разного рода спорам. При жизни за ней такого не наблюдалось. А теперь: «спорим на это, спорим на то».

— Он окочурится прямо здесь, — говорила Сандра. И еще: — Хватит ко мне прижиматься!

— Я не прижимаюсь.

— Нет, прижимаешься! Прямо в шею дышишь.

— Это невозможно.

— Не говорю, что так и есть, я говорю, на что это похоже!

Ричард Уокер застонал. Неужели сейчас, после стольких лет, он стал наконец-то нас понимать?

Вряд ли. Но мысль интересная.

А как мы говорим? Скрипами и шепотками, стонами и дрожью. Вы слышите нас. Но не понимаете.

В тот день медсестра была в ванной, готовила очередную дозу таблеток для Ричарда, хотя знала, — и мы все знали, — что они ему не помогают. В спальне пахло сиропом от кашля, чем-то сладким и стоял резкий животный запах мочи, как в старом загоне для скота. Простыни не меняли уже три дня.

— Ну, так что думаешь, — надоедала мне Сандра, — дома? Или в больнице?

Мне нравилось заключать с ней пари. Было чем занять время — долгие, бесконечно растянутые в пространстве часы, в которых мы вязли, как в супе-пюре. Для нас теперь не было различий между днем и ночью. Часы проплывали мимо, как тени — жаркие или теплые, влажные или сухие. За временем мы уже не следили. Зачем это нам? Полдни пахли древесными опилками и воскрешали в памяти то самое неприятное чувство, когда сажаешь занозу под ноготь. Каждое утро — запах грязи и оконной замазки. Каждый вечер — запах тушеных помидоров и плесени. Каждая ночь — холод, дрожь и мышиное фырканье, которое мы чувствовали своей кожей.

Границы — вот чего нам не хватало. Границ и территорий. Твоя территория, моя территория. Вместо этого мы постепенно сливались воедино. Вот что самое страшное и опасное в смерти — постоянная борьба за право остаться самим собой.

Забавно, да? Когда вы живы, зачастую все наоборот. Я помню, как отчаянно пыталась заставить кого-то понять меня, мыслить как я. Помню, как срывала голос, до хрипоты споря с Эдом по тому или другому поводу — уже не помню, по какому именно.

Теперь мне принадлежали только мои тайны. Да и их я уже больше половины выдала Сандре.

— В больнице, — наконец сказала я.

— А я говорю — откинется дома, прямо на своей кровати. — радостно провозгласила Сандра.

Она ошиблась. Ричард Уокер умер не дома. Слава богу. Я и так долго делила с ним жилье.


На время в доме воцарилось молчание. Он снова был нашим с Сандрой. Его углы были нашими локтями, его лестницы — нашим скелетом, костями и позвоночником.

Мы плавали по дому в тишине. Пространство, которое занимал Ричард, вернулось в наше распоряжение. Мы должны были восстановиться, как организм больного после выздоровления, когда он начинает медленно и неуклюже шевелить затекшими конечностями, разминая их.

Мы заняли все пять спален. Парили в пыльных лучах света, падавшего через окна, кружились в молчании, скользили по гладкому обеденному столу, по пустым стульям, терлись о цветастые восточные ковры, извивались над сухими отпечатками следов ног на полу.

Наше тело вернулось к нам — это было и чувство облегчения, и чувство потери. В очередной раз мы избавились от чужаков, Других.

Мы были свободны. Мы были одни.

Мы с Сандрой заключили пари на то, как же скоро сюда вернутся остальные Уокеры.

Часть I

КУХНЯ

Элис

Минна зашла на кухню, резко распахнув дверь, как будто ожидала увидеть там толпу гостей, кричащих: «Сюрприз!»

— Господи боже! — это было первое, что она сказала.

— Да нет же, — проговорила Сандра, — это невозможно.

Но как бы то ни было — перед нами стояла Минна. Прошло столько лет… Сандра говорила, что десять, но я думаю, гораздо больше.

Минна сильно изменилась, но все равно это была она: спутанные длинные волосы, теперь осветленные, высокие скулы, яркие глаза цвета океана. Она была такой же красивой, как раньше, может, даже еще лучше. Но было в ней что-то пугающее, как в лезвии сильно заточенного сияющего острого ножа.

— Господи боже! — повторила Минна.

Она остановилась в дверном проеме, не закрывая дверь, и до меня на секунду донеслись запахи Внешнего мира: клевера, мокрой грязи и перегноя. И жимолости, которая, должно быть, росла по всему двору.

На мгновение я снова почувствовала себя живой, стоящей в саду — меня согревало весеннее солнце, обдувал легкий ветерок, из земли вылезали удивленные дождевые черви.

Девочка лет шести проскочила в дом из-за спины Минны.

— Это дедушкин дом? — спросила она и начала тянуться к кружке на столе. Кружке, которую оставила одна из медсестер. Ее забыли помыть, и из нее пахло прокисшим молоком.

Минна взяла девочку за руку и потянула назад.

— Ничего не трогай, Эми! Тут очень много микробов.

Девочка, Эми, послушно отошла. Минна тем временем сделала несколько робких шагов по кухне, выставив руку вперед, как будто шла в темноте. Как только она дошла до кухонного стола, то схватилась за него и издала странный звук — что-то между вздохом и смешком.

— Этот стол, — сказала она, — на деле он еще страшнее, чем в воспоминаниях. Господи, он совсем не умел избавляться от вещей.

— Вот, что и требовалось доказать, — сказала Сандра довольно, — Минна выросла бездушной стервой. Я всегда знала, что так будет.

— Замолчи, Сандра.

За многие, многие годы моего пребывания здесь, в этом доме, в новом теле, моя вера в христианскую концепцию загробной жизни подверглась серьезной критике и переосмыслению. Но в одном я уверена точно: влачить свое существование с Сандрой — это определенно ад.

— Любая красивая девочка…

— Замолчи!

Бедная Минна. Я бы не сказала, что она была моей любимицей, но мне все равно было ее жаль.

Эми хотела выйти из кухни, но Минна остановила ее.

— Солнышко, останься пока здесь, ладно? На минутку, — затем она позвала чуть громче. — Трентон! Ты должен это увидеть!

У меня больше нет сердца, поэтому сказать, что оно забилось чаще, было бы неточным. Но что-то во мне, точнее в том, что от меня осталось, задвигалось быстрее. Да, я ужасно хотела увидеть Трентона. Он был самым красивым ребенком в семье — светлые волосы, легкие, словно перья, и глаза ярко-голубые, как летнее небо. Уже в четыре или пять лет у него был такой печальный взгляд, как будто он пришел в мир, ожидая увидеть необыкновенную красоту, а теперь страдал от разочарования.

Но юноша, который вошел в дом, почти вдвое согнувшись под весом сумок и волоча за собой чемодан на колесиках, не был Трентоном. Это был высокий, костлявый, угрюмого вида подросток с грязными темными волосами в черной толстовке и длинных джинсах с потертым низом.

— Что ты туда напихала? — ворчал он.

Трентон не без усилия распрямился и скинул обе сумки с плеча на пол, а после протащил чемодан через дверной проем.

— Там что, кирпичи?

Сандра захохотала.

— Это не он. Это невозможно, — пробормотала я, невольно повторяя ее фразу при виде Минны.

— Это он, — сказала Сандра, — посмотри ему в глаза.

Она была права: под его совершенно некрасивым лбом — выдающимся вперед и покрытым россыпью прыщей — были все те же небесно-голубые пронзительные глаза, обрамленные по-девичьи густыми ресницами.

— Ну надо же! — воскликнула Минна. Она наклонилась вперед и слегка надавила руками на кухонный стол, как будто проверяя — настоящий ли он. — Мы называли его Паучком. Ты помнишь?

Трентон промолчал.

Это был белый пластиковый стол — «акриловый пластик», как мне сразу же доложила Сандра, едва его доставили — с кривыми ножками, чья изогнутая форма делала его похожим на паука, притаившегося в углу. Он стоил пятнадцать тысяч долларов — Ричард Уокер любил говорить об этом своим гостям. Мне стол всегда казался жутко уродливым. Сандра сказала, что я ничего не понимаю в современном искусстве.

— Все современное уродливо, — говорила она. Что ж, хотя бы в этом мы с ней были солидарны.

Многие года Паучок прорастал через меня. Наверное, лучше сказать рос во мне, как и все прочие веши в этом доме. Этот стол связан со многими воспоминаниями: Минна прячется под ним, прижимая потемневшие коленки к груди; Трентон вырезает открытку на День Святого Валентина ножницами с неровными краями, его пальцы липкие от клея; Ричард Уокер сидит на своем обычном месте, положив голову на стол, на следующий день после того, как Кэролайн навсегда покинула его; перед ним лежит аккуратно сложенная газета, рядом в чашке остывает кофе. А свет сначала разгорается, потом наступают сумерки, и он постепенно гаснет, пока от него не остаются только длинные золотистые полосы, которые прорезают комнату по диагонали и разделяют Ричарда от плеча до бедра.