Потом Шеллоуби выпрямился.
Тогда он ее увидел.
На ней было темно-красное платье, застегнутое доверху, черная шаль накрывала ей голову и плечи, как мантилья. Лицо бледное и твердое. Она подошла к большому столу, высоко держа голову и сверкая серебряными очами, и остановилась в нескольких футах от него.
Его сердце скакало в неистовом галопе, так что он не мог дышать, не то что заговорить.
Она обвела взглядом его компанию.
— Пошли вон, — тихо и твердо сказала она.
Шлюхи соскользнули с его коленей, попутно разбив бокалы. Приятели повскакивали с мест и заторопились, опрокинув кресла.
Только Эсмонд не потерял голову.
— Мадемуазель… — начал он успокаивающим тоном. Она откинула шаль и подняла правую руку. В руке был пистолет, он был нацелен прямо в сердце Дейну.
— Уходите, — сказала она Эсмонду.
Дейн услышав щелчок — она взвела курок — и скрип отодвинутого стула. Эсмонд встал.
— Мадемуазель… — попытался он еще раз.
— Молись, Дейн, — сказала она.
Он перевел глаза с дула пистолета на ее пылающие яростью глаза.
— Джесс, — прошептал он. Она выстрелила.
Глава 8
Выстрел опрокинул Дейна на спину вместе с креслом. Джессика опустила пистолет, выдохнула, повернулась и вышла. Зрителям понадобилось время, чтобы сообразить, о чем им сообщили глаза и уши. За это время она беспрепятственно прошла через ресторан, за дверь и дальше на улицу.
Вскоре она отыскала извозчика, которому было приказано ее дожидаться, и велела ехать в ближайший полицейский участок.
Там она попросила позвать дежурного офицера. Она отдала ему пистолет и рассказала о своем поступке. Офицер ей не поверил. Он послал в «Антуан» двух жандармов, а ей налил стакан вина. Через час жандармы вернулись и привезли пространные заметки, сделанные на месте происшествия, а также графа Эсмонда.
Эсмонд приехал ее освободить, как он сказал. Все это — недоразумение, несчастный случай. Рана маркиза Дейна несмертельна. Царапина, и все. Он не будет выдвигать обвинений против мадемуазель Трент.
Еще бы, конечно, не будет. В судебных баталиях он проиграет. Это все-таки Париж.
— Тогда я сама выдвину против себя обвинение, — сказала она, вздернув подбородок. — Вы можете сказать своему другу…
— Мадемуазель, я почту за честь передать любые послания, какие вы пожелаете, — ласково сказал Эсмонд. — Но, по-моему, нам будет удобнее поговорить в моей карете.
— Разумеется, нет. Я настаиваю на том, чтобы меня заключили в тюрьму для моей же защиты, чтобы он не мог меня убить, дабы успокоить. Потому что, месье, это единственный способ заставить меня успокоиться. — Она обратилась к дежурному офицеру: — Я буду счастлива написать полное и подробное признание. Мне нечего скрывать. Я с восторгом поговорю с репортерами, которые, как я уверена, столпятся здесь через полчаса.
— Мадемуазель, я уверен, что дело можно уладить, — сказал Эсмонд. — Но я рекомендую вам остудить свои чувства перед тем, как с кем-то разговаривать.
— Очень мудрый совет, — сказал дежурный офицер. — Вы возбуждены. Это понятно, дела сердечные.
— Верно, — сказала она, глядя в загадочные голубые глаза Эсмонда. — Преступление страсти.
— Да, мадемуазель, это каждому понятно, — сказал Эсмонд. — Если полиция немедленно вас не отпустит, будет нечто большее, чем толпы журналистов, штурмующих это помещение. Весь Париж встанет на вашу защиту, в городе поднимется мятеж. Вы же не хотите, чтобы из-за вас погибали невинные люди.
Снаружи послышался гвалт — Джессика предположила, что это авангард репортеров. Она еще немного потянула, давая накалиться обстановке, потом пожала плечами:
— Хорошо, я поеду домой. Ради безопасности невинных.
В полночь граф Эсмонд был возле Дейна, лежавшего на диване в библиотеке.
Дейн был уверен, что рана пустяковая. Он ее почти не чувствовал. Пуля прошла навылет. Правда, крови было много, но Дейн был привычен к виду крови, в том числе собственной, и не собирался терять сознание.
Все-таки он несколько раз его терял и с каждым разом, приходя в себя, становился все горячее. Приехал врач, осмотрел рану, сделал перевязку и сказал, что Дейну исключительно повезло. Кость не задета, мышцы и нервы понесли минимальный ущерб, опасности заражения нет.
Следовательно, у Дейна не должно быть высокой температуры, но она была. Сначала горела рука, потом плечо, шея. Теперь пылала голова. В этом адском пожаре до него доносился голос Эсмонда, как всегда спокойный.
— Она, естественно, знает, что ни один судья во Франции ее не осудит. Скорее верблюд пройдет в угольное ушко, чем суд приговорит красивую женщину за преступление, хоть как-то связанное с любовью.
— Конечно, знает, — проскрипел Дейн. — Так же как я знаю, что она это сделала не под влиянием момента. Видел ее руку? Ни намека на дрожь. Холодная, устойчивая, любо-дорого посмотреть. Она точно знала, что делала.
— Она хорошо знает, что делает, — согласился Эсмонд. — Стрелять в вас — только начало. Она хочет сделать из вас посмешище. Должен сказать, она вынесет на публику все детали эпизода — в суде, если его добьется, а если не сможет, то в газетах. Она говорит, что повторит все, что вы ей сказали, и в подробностях опишет все, что вы делали.
— Другими словами, все преувеличит и извратит, — злобно сказал Дейн понимая, что ей будет достаточно говорить правду. И в глазах всего мира лорд Вельзевул скатится до положения школьника, который томится, стонет, пыхтит и обливается потом. Его приятели будут выть от восторга, узнав о его излияниях, пусть даже на итальянском языке.
Она вспомнит, как звучали слова — ведь она знаток латинского языка, не так ли? — сделает приемлемую имитацию, потому что умна и сообразительна… и мстительна. Потом его унизительные секреты, фантазии, мечты будут переведены на французский и английский, а потом и на все известные человечеству языки. На карикатурах его слова будут впечатаны в пузыри над головой. На сценах театра будут разыгрываться фарсы.
Дейн понимал, что это только часть того, с чем он столкнется.
Достаточно вспомнить, как пресса пригвоздила к позорному столбу Байрона лет десять назад, а ведь в сравнении с маркизом Дейном поэт был образцом нравственности. Более того, Байрон не был неприлично богатым, как он, ужасающе уродливым и возмутительно могущественным.
Чем человек крупнее, тем ему тяжелее падать. И тем больше миру нравится смотреть на его падение.
Дейн хорошо понимал этот мир, он видел, какое его ждет будущее. Мисс Джессика Трент, несомненно, тоже видела. Вот почему она не убила его. Она хотела, чтобы он прошел через все муки ада, пока живет.
Она знала, что он будет страдать, потому что ударила в единственное место, где он уязвим: в его гордость.
И если для него это будет нестерпимо — а она, конечно, знала, что так и будет, — она, разумеется, получит личное удовлетворение.
Она поимела его, дьяволица.
Адский огонь охватывал все тело, в голове бил набат.
— Лучше я разберусь с ней напрямую, — сказал он. Язык распух, речь была невнятной. — Переговоры. Скажи ей… — Горло тоже горело. — Условия. Скажи…
Он закрыл глаза я поискал в пульсирующей голове слова, но их не было. Голова была раскаленной наковальней, по которой адский кузнец бил молотом, выколачивая из нее интеллект, мысли, память. Дейн слышал далекий голос Эсмонда, но не понимал смысла слов. Потом сатанинский молот нанес сокрушительный удар, и Дейн погрузился в забытье.
В следующие четыре дня Дейн то и дело терял сознание, горя в лихорадке, которой у него не должно было быть. Утром пятого дня он проснулся и почувствовал, что более-менее здоров. То есть прошли жар и пульсация в голове, но левая рука не двигалась, бесполезно висела сбоку. Ощущения в ней были, но он ничего не мог ею делать.
Пришел врач, осмотрел его, глубокомысленно покачал головой.
— Я не нахожу ничего плохого.
Он призвал коллегу, который тоже не нашел ничего плохого, они призвали третьего — с тем же результатом.
За день его осмотрели восемь врачей, и все говорили одно и то же. Дейн вышел из себя. Весь день его толкали, выспрашивали, что-то бормотали, он зря потратил на шарлатанов кучу денег.
В довершение всего через несколько минут после ухода последнего эскулапа явился судебный клерк. Герберт принес доставленную клерком записку, когда Дейн пытался налить себе вина. Бросив взгляд на серебряный поднос с запиской, Дейн промахнулся и облил вином халат, тапочки и восточный ковер.
Он с проклятиями швырнул в Герберта поднос, вихрем вылетел из гостиной в свою комнату, где довел себя до бешенства, пытаясь одной рукой сломать печать и развернуть письмо. А потом пришел в такую ярость, что уже ничего перед собой не видел.
Смотреть особенно было не на что. Мистер Эндрю Геррард желал встретиться с адвокатом его светлости по поводу мисс Трент.
Внутренности лорда Дейна превратились в олово.
Эндрю Геррард был знаменитым лондонским адвокатом с клиентурой из могущественных английских эмигрантов в Париже. Он был оплотом честности — неподкупный, лояльный и неутомимый. Лорд Дейн, как большинство людей, осознавал, что за изысканным экстерьером адвоката маячит железный капкан и акульи зубы. Капкан был нацелен в основном на мужчин, потому что мистер Эндрю Геррард был галантным рыцарем в служении слабому полу.
Для него не имело значения, что закон был прерогативой мужчин, что по их законам женщина не имела прав и не могла объявить, что ей хоть что-то принадлежит, включая отпрысков.
Геррард создавал им права, уверенный, что женщины должны их иметь, и все тут. Даже Френсис Боумонт, какой бы он ни был свиньей, не смел тронуть ни фартинга из доходов жены — благодаря Геррарду.
Короче, мисс Трент не только собралась сделать из Дейна пресмыкающееся, но грязную работу за нее проделает Геррард, все будет по закону, не останется такой лазейки, в которую Дейн мог бы пролезть.
«Нет животного более непреклонного, чем женщина, — говорил Аристофан. — Ни огонь, ни рысь не будут столь безжалостны».
Безжалостна. Непреклонна.
— О нет, не выйдет, — пробормотал Дейн. — Никаких посредников, дьявольское отродье. — Он скатал записку в твердый шарик и запустил его в горящий камин. Потом подошел к столу, схватил лист бумаги, накорябал ответ и крикнул камердинера.
В записке к мистеру Геррарду Дейн заявил, что встретится с мисс Трент сегодня в семь часов в доме ее брата. Он не станет посылать на эту встречу адвоката, как того требовал мистер Геррард, поскольку маркиз Дейн не желает, чтобы «по доверенности за него расписались, привели к присяге и обобрали до нитки». Если мисс Трент желает диктовать условия, она чертовски хорошо может это сделать лично. Если ее это не устраивает, пусть присылает к Дейну своего брата, добро пожаловать, он будет счастлив решить дело на двадцати шагах — на этот раз когда оба противника будут вооружены.
Ввиду последнего предложения Джессика решила, что брату лучше провести этот вечер вне дома. Он все еще понятия не имел о том, что происходит.
Вернувшись из полицейского участка, она нашла брата страдающим от головной боли после неумеренных возлияний на балу у леди Уоллингдон.
После нескольких месяцев беспутной жизни его здоровье пошатнулось, он пал жертвой диспепсии и вчера до чая не вставал с постели. Даже и в лучших обстоятельствах нельзя было положиться на его мозги, сейчас же усилие постичь аномальное поведение Дейна может вызвать рецидив болезни, если не апоплексический удар. Не менее важно, что Джессика не хотела рисковать: Берти мог начать приставать к Дейну с ошибочной идеей мести за ее поруганную честь.
Женевьева согласилась. Она взяла Берти с собой на обед к герцогу д’Абонвилю. На герцога можно было положиться, он не проболтается — именно он посоветовал Джессике придержать язык, пока не поговорит с адвокатом.
И герцог же платил адвокату за услуги. Если бы Джессика на это не согласилась, д’Абонвиль сам вызвал бы Дейна на дуэль. Такое предложение сказало Джессике все, что ей следовало знать о чувствах французского аристократа к Женевьеве.
Итак, к семи часам Берти был устранен с пути. Вместе с Джессикой в гостиной был только мистер Геррард. Когда Дейн вошел, они стояли у стола, на котором лежала аккуратная стопка документов.
Он скользнул по Геррарду презрительным взглядом, и язвительные обсидиановые глаза устремились на Джессику.
— Мадам, — сказал он с коротким кивком.
— Милорд, — сказала она с еще более коротким.
— Позаботьтесь о социальных тонкостях, вас могут привлечь за вымогательство, — сказал Дейн.
Мистер Геррард поджал тонкие губы, но промолчал. Он взял со стола бумаги и отдал Дейну; тот отошел к окну, положил их на широкий подоконник, взял верхний лист и лениво прочел. Дочитав, положил лист и взял следующий.
Потекли минуты. Джессика ждала, ее раздражение нарастало.
Наконец примерно через полчаса Дейн поднял глаза от документов, которые мог бы усвоить за несколько минут.
— Интересно, как вы собираетесь это разыграть, — Сказал он Геррарду. — Если придерживаться буквы закона и латинизмов, то в сжатом виде это сводится к делу о диффамации — если я не соглашусь уладить его в частном порядке, в соответствии с вашими непомерными условиями.
— Слова, сказанные вами в присутствии шести свидетелей, можно истолковать единственным образом, милорд, — Сказал Геррард. — Этими словами вы разрушили социальный и финансовый кредит моей клиентки. Вы сделали для нее невозможным выйти замуж или зарабатывать на респектабельную независимую жизнь. Вы сделали ее изгоем общества, в котором она выросла, которому по праву принадлежит. Следовательно, она будет вынуждена жить в отрыве от своих друзей и любимых. Вы вынуждаете ее начинать все сначала.
— И как вижу, платить за это должен я, — сказал Дейн. — Уплатить долги ее брата в размере шести тысяч фунтов. — Он просмотрел бумаги. — Выделить ей содержание две тысячи в год… Ах да, было еще что-то о безопасности и сохранности места проживания. — Он листал страницы, роняя их на пол.
Только тут Джессика поняла, что он совсем не пользуется левой рукой и держит ее как-то странно, как будто с ней не все в порядке. Такого не должно было быть, у него должна быть несерьезная рана. Она тщательно целилась, и вообще она отличный стрелок. Не говоря уж о том, что он очень крупная мишень.
Дейн посмотрел в ее сторону и увидел, что она его разглядывает.
— Восхищаетесь своей работой, мисс Трент? Полагаю, вам не мешало бы иметь зрение получше. А так не на что смотреть. Шарлатаны говорят, ничего с рукой не случилось, просто она не работает. Все же мне повезло, мисс Трент, что вы не целились ниже. Я просто безрукий, но не лишен мужского достоинства. Но я не сомневаюсь, что мистер Геррард увидел бы в этом случае кастрацию.
Джессика проигнорировала голос совести.
— Вы получили — и получите — именно то, чего заслуживаете, злобное, лживое животное.
— Мисс Трент, — ласково сказал Геррард.
— Нет, я не буду сдерживаться, — сказала она. — Его светлость для того и пригласил меня, чтобы устроить ссору. Он прекрасно знает, что не прав, но слишком упрям, чтобы это признать. Он хочет выставить меня хитрой, жадной…
— Мстительной, — сказал Дейн. — Не упускайте мстительность.
— Я мстительная? — воскликнула она. — Не я подстроила вызвавшую грандиозные сплетни «случайность» в момент, когда я была полураздета и меня, дуру, прямиком вели к потере девственности.
Он слегка приподнял бровь:
— Вы подразумеваете, мисс Трент, что я организовал весь этот фарс?
— Мне не надо подразумевать! Все очевидно Ваутри там был. Ваш друг, между прочим. И другие изысканные парижские язвы. Я знаю, кто их собрал посмотреть, как меня опорочат. И знаю почему. Как будто все, что случилось — все сплетни, каждая зазубрина на вашей драгоценной репутации, — моя вина!
Наступило короткое напряженное молчание. Потом Дейн бросил на пол оставшиеся бумаги, подошел к подносу с графином и налил себе бокал вина. Он сделал это одной рукой и одним глотком осушил бокал.
Когда он повернулся, его лицо опять имело насмешливое выражение.
— Кажется, мы оба попали в затруднение из-за одинакового ошибочного понимания. Я считал, что вы организовали это… прерывание.
— Не удивляюсь. Вы кажется, находитесь в затруднении также из-за ошибочной уверенности, что вы — великолепный улов, а я — сумасшедшая. Если бы мне отчаянно требовался муж, а он не требовался и не потребуется впредь, мне бы не пришлось прибегать к такому древнему и жалкому трюку. — Джессика выпрямилась. — Может, вам я кажусь иссохшей старой девой, милорд, но уверяю вас, вы со своим мнением в меньшинстве. Я не замужем по собственному желанию, а не из-за отсутствия предложений.
— Но теперь вы их не будете получать, — сказал он. Язвительный взгляд лениво проследовал по всей фигуре, вызывая покалывание кожи. — Благодаря мне. И в этом все дело.
Он поставил пустой бокал и обратился к Геррарду:
— Я повредил товар и теперь должен заплатить установленную вами цену, иначе вы завалите меня документами, нашлете клерков и нотариусов и будете таскать меня по судам до бесконечности.
— Если бы закон с уважением относился к женщинам, процесс не был бы бесконечным, — невозмутимо сказал Геррард. — Наказание было бы суровым и быстрым.
— Но мы живем в темные времена, — сказал Дейн. — А я, и в этом вас заверит мисс Трент, самый темный из людей. Среди прочих причудливых верований у меня есть старомодное убеждение, что если я за что-то плачу, это должно будет принадлежать мне. Поскольку у меня нет другого выбора, кроме как заплатить за мисс Трент…
— Я не карманные часы, — резко ответила она. Она велела себе не удивляться тому, что этот самоуверенный олух предложит свой выход из ситуации — сделать ее своей любовницей. — Я человек, и сколько бы вы ни заплатили, вы никогда не будете мной владеть. Вы можете меня обесчестить в глазах мира, но не погубите на деле.
Он поднял бровь:
— Обесчестить? Моя дорогая мисс Трент, я предлагаю возвратить вам вашу честь. Мы должны пожениться. А теперь будьте умницей, посидите тихо и дайте мужчинам обговорить детали.
На момент Джессика онемела, потом его слова коротко и сильно ударили по голове. В глазах потемнело, комната зашаталась.
— Пожениться? — Голос прозвучал слабо, жалобно, издалека.
— Геррард требует, чтобы я взял на попечение вашего брата, ваш дом и содержал вас до конца жизни. Отлично! Я согласен, но при таких условиях любой мужчина будет настаивать на эксклюзивном владении и праве размножения.
Он уронил на нее взгляд, и по ее телу пробежал жар, как будто не глаза, а руки коснулись ее груди. Джессика заставила себя собраться.
— Понимаю, к чему вы ведете. Это не искреннее предложение, а способ связать нам руки. Вы знаете, что мы не сможем вас преследовать по суду, если вы предлагаете якобы честную сделку. Вы также знаете, что я не пойду за вас замуж, И думаете, что таким образом приперли нас к стенке.
— Думаю, — сказал он улыбаясь. — Если вы мне откажете и обратитесь в суд, то только унизите себя. Все будут считать вас потаскухой.
— А если я приму ваше предложение, вы будете играть до последней минуты, а потом бросите меня у алтаря. И все-таки унизите.
Дейн засмеялся:
— И открою дверь долгому и дорогостоящему делу о нарушении обещания? Чтобы упростить работу Геррарду? Подумайте еще раз, Джесс. И посмотрите на это проще: или женитьба, или ничего.
Она схватила первое, что попалось под руку, — маленькую, но тяжелую фигурку лошади. Мистер Геррард шагнул к ней.