Когда до Джессики дошел смысл приказа, весь мир вокруг стал ярче, на сердце — легче. Она подвинулась в сторону, чтобы посмотреть на его угрюмый профиль.
— Неужели ты заботишься обо мне?
— Я за тебя заплатил, — холодно ответил Дейн. — Ты моя. Я забочусь о том, что мое. Я бы и Нику с Гарри не дал к нему приблизиться.
— Господи… ты хочешь сказать, что я для тебя так же важна, как этот скот? — Джессика прижала руку к сердцу. — О, Дейн, ты так романтичен! Ты сразил меня окончательно.
Мгновение все его внимание было обращено на нее, потом мрачный взгляд упал туда, где была ее рука, и она поскорее положила ее обратно на колени.
Он опять стал смотреть на лошадей.
— Эта одежда сверху… Как там она называется… — натянуто сказал он.
— Ротонда. Что с ней не так?
— В Париже она облегала тебя плотнее, когда ты ворвалась на мою вечеринку и все испортила. — Он повернул упряжку вправо. — Когда штурмовала мою добродетель. Помнишь, конечно. Или мне показалось, что ротонда была мокрая?
Она помнила. Что важнее — он помнил и заметил, что она похудела. Настроение просветлело еще на несколько степеней.
— Можешь окунуть меня в Серпентайн и выяснить, — сказала она.
Они выехали к маленькой круговой дорожке, скрытой густой тенью. Деревья укрывали ее от остальной части парка. Вскоре начнется пятичасовой променад, и эту уединенную часть парка, как и весь Гайд-парк, заполнят светские гуляки. Но пока здесь было пусто.
Дейн остановил коляску и поставил ее на тормоз.
— Стойте спокойнее, — обратился он к лошадям. — Не надоедайте, а то мигом отправитесь таскать баржи в Йоркшире.
Он говорил тихо, но тон подавал четкий сигнал: покорность или смерть. Животные ответили на него чисто по-человечески — мгновенно стали самой смирной и послушной парой, какую Джессике приходилось видеть.
Дейн устремил на нее мрачный взгляд.
— Что до вас, мисс Мегера Трент…
— Как я люблю ласкательные имена, — сказала она, заглядывая ему в глаза. — Недотепа. Олух. Мегера. От них мое сердце трепещет!
— Тогда ты придешь в восторг от нескольких новых, которые есть у меня на уме, — сказал Дейн. — Как можно быть такой идиоткой? Или ты это делаешь нарочно? Посмотри на себя! — Последнее было адресовано ее лифу. — С такими темпами к свадебному дню от тебя ничего не останется! Когда ты в последний раз по-настоящему обедала?
Джессика предположила, что это определяется как выражение заботы.
— Я не нарочно, — сказала она. — Ты не представляешь себе, что творится под крышей тети Луизы. Она ведет подготовку к свадьбе, как генерал — к бою. Со дня нашего приезда дом напоминает лагерь. Я могу оставить прислугу сражаться друг с другом, но тогда не поручусь за результат. У тети ужасный вкус, а значит, я должна во все вникать — днем и ночью. Это отнимает волю и энергию, и я слишком устаю и раздражаюсь, чтобы нормально поесть. Даже если бы слуги были в состоянии сделать обед, а они не могут, потому что она и их измучила.
Наступило короткое молчание.
— Ладно, — сказал Дейн и повозился, как будто ему стало неудобно сидеть.
— Ты сказал, я могу нанять помощников, — сказала Джессика. — Какой смысл, если она и в их работу будет вмешиваться? Я по-прежнему должна буду всем заниматься…
— Да-да, я понял. Она тебе досаждает. Я ее остановлю. Надо было раньше сказать.
Джессика разгладила перчатки.
— Я не подозревала, что у тебя есть заклинания против драконов.
— Нету, но надо быть практичной. Тебе понадобятся силы для брачной ночи.
— Не могу придумать, зачем мне силы. Все, что от меня потребуется, — это лечь.
— Голой, — хмуро добавил Дейн.
— Неужели? — Джессика стрельнула в него взглядом из-под ресниц. — Ну, надо так надо, у тебя преимущество — ты опытен в таких делах. Но ты тоже должен был сказать мне раньше, я бы не заставляла модистку заботиться о неглиже.
— О чем, о чем?
— Оно ужасно дорогое, но шелк тонкий, как паутина, и вышивка по вороту великолепна. Тетя Луиза пришла в ужас. Она сказала, что только киприотки носят вещи, которые не оставляют места для воображения.
Джессика услышала всхлип, прижатая к ней мужская нога напряглась.
— Но если бы я предоставила это тете Луизе, я была бы с головы до пят укутана в толстое хлопковое уродство с оборочками, на которых вышиты розочки. Это нелепо, потому что даже бальные платья открывают больше, не говоря о…
— Какого цвета? — хрипло спросил Дейн.
— Винно-красного с черными ленточками по вырезу. Вот здесь. — Она провела на груди букву U. — И прелестная ажурная строчка под… вот здесь. — Она провела пальцем под выпуклостью груди на дюйм, ниже сосков. — И ажур на правой стороне подола. Отсюда, — она показала на бедро, — и до низу. И я купила…
— Джесс. — Имя прозвучало сдавленным шепотом.
— …тапочки им в пару. Черные с…
— Джесс. — Одним стремительным движением Дейн бросил вожжи и затащил ее себе на колени.
Это испугало лошадей, они повернули головы, фыркнули и ускорили шаг.
— Стоять! — резко приказал Дейн.
Сильная правая рука прижала Джессику. Это было похоже на сидение на колеблющейся кухонной плите: его жесткое горячее тело сотрясалось от напряжения. Рука скользнула по бедру, вцепилась в верхнюю часть ноги.
Джессика подняла глаза. Он недоброжелательно смотрел на свою руку в перчатке.
— Ты, — прохрипел он. — Чума тебя побери!
Она запрокинула голову.
— Если хочешь, могу повторить. Ночная рубашка…
Свирепый черный взгляд сместился на ее рот. Дыхание у него вырывалось со свистом.
— Ну нет! — Стремясь наказать, Дейн впился в ее губы.
Но для Джессики это был вкус победы. Она ее чувствовала в горячности, которую он не мог скрыть, в пульсирующей напряженности фигуры, она ее услышала яснее любых заявлений, когда язык толкнулся, требуя впустить его.
Он ее хотел. Все еще хотел.
Возможно, он сопротивлялся, но ничего не мог с собой поделать — как и она.
В этот момент ей не нужно было притворяться, и Джессика извернулась и обняла его за шею, прижалась, жадно целуя, а он целовал ее.
Как будто две враждующие армии сошлись в битве не на жизнь, а на смерть. Он не давал пощады. Она ее не просила ей все еще было мало его грешных губ, обжигающего давления его руки, которая впивалась ей в бедро, нагло хватала за грудь.
Ее руки также властно блуждали по массивным плечам, спускались, впивались в могучие мышцы рук. «Мой!» — думала она, чувствуя, как под ее прикосновением сокращаются мускулы.
Мой, поклялась она, распластав руки на широкой, твердой груди. Она его возьмет и удержит, даже если это будет стоить ей жизни. Пусть он монстр, но он ее монстр. Она ни с кем не станет делить его поцелуи. Она ни с кем не поделится его большим великолепным телом.
Джессика теснее прижалась к нему. Дейн напрягся, из глубины горла донесся стон, он подставил руку ей под ягодицы и приподнял.
Она бы хотела, чтобы он дотрагивался до голого тела, чтобы большие темные руки двигались по ней, добирались всюду. Грубые или нежные, все равно. Лишь бы он хотел ее. Лишь бы он целовал ее так, как сейчас, и трогал, как сейчас… словно он голоден, как и она, и ему всего этого мало, как мало ей.
Дейн оторвал от нее свой рот и пробормотал что-то похожее на итальянское ругательство.
— Отпусти меня, — севшим голосом приказал он.
Джессика проглотила плач, опустила руки, сложила их на коленях и уставилась на стоящее впереди дерево.
Дейн смотрел на нее со свирепым отчаянием. Он должен был знать, что нельзя приближаться к ней и на милю. Через тринадцать дней они поженятся, у него будет брачная ночь и потом столько ночей, сколько понадобится, чтобы утолить похоть и покончить с этим. Он говорил себе, что не важно, как она в это время будет ему досаждать, он терпел и худшее за меньшую награду и, уж конечно, вытерпит несколько недель расстройства.
Придется потерпеть, потому что слишком живо он воображал альтернативу: маркиз Дейн, пыхтя, околачивается возле будущей невесты, как голодная дворняжка возле тележки мясника. Вертится и лает под ее дверью днем, воет под окном ночью. Трусит за ней к портнихе, шляпнику, сапожнику, парикмахеру, огрызается и рычит на вечеринках.
Он привык получать то, что хочет, в тот же миг, как захотел, и игнорировать или отвергать то, что не может получить мгновенно. Он обнаружил, что пренебречь ею он может не больше, чем голодная дворняга — куском мяса.
Должен был догадаться в тот день, когда ее встретил, когда мотался по магазину Шантуа, не в силах отвести от нее глаз. Должен был хотя бы отметить проблему в тот день, когда изнывал, снимая с нее проклятую перчатку.
В любом случае теперь от правды не убежишь, после того как он дал себе — и ей — такое красноречивое доказательство. Все, что ей потребовалось, это описать предмет нижнего белья, и он потерял голову и попытался на нее наброситься.
— Хочешь, чтобы я слезла с коленей? — вежливо спросила Джессика, продолжая смотреть прямо перед собой.
— А ты хочешь? — раздраженно спросил Дейн.
— Нет, мне вполне удобно, — ответила она.
Хотел бы он сказать то же самое о себе. Из-за маленькой круглой попочки, удобно, видите ли, разместившейся у него на коленях, его чресла испытывали адские муки. Он понимал, что избавление — в нескольких дюймах, надо только повернуть ее к себе, задрать юбку и…
Шансов на это столько же, как если бы она находилась в Китае, с горечью подумал Дейн. Вот в чем беда с леди, одна из миллиона бед. Ты не можешь сделать свое дело, когда захочешь. Ты должен ухаживать, уговаривать, а потом делать это в подходящей кровати. И в темноте.
— Тогда оставайся, — сказал он. — Только больше не целуй меня, не провоцируй. И не говори про ночное облачение.
— Отлично, — сказала Джессика и беспечно огляделась, как будто сидела за чайным столиком. — Ты знаешь, что первая жена Шелли утопилась в Серпентайне?
— Моя первая жена обдумывает то же самое? — спросил он, глядя как-то неуверенно.
— Разумеется, нет. Женевьева говорит, что самоубийство из-за мужчины — непростительная бестактность. Я просто беседую.
Дейн подумал, что, несмотря на мучение, очень приятно держать на коленях приятно пахнущую леди, которая ведет бездумную беседу.
— Значит, ты временно прекратила злиться?
— Да. — Джессика посмотрела на его бесполезную левую руку, которая во время их пылких объятий соскользнула на сиденье. — Все-таки носи перевязь, Дейн, чтобы рука не болталась. Заденешь за что-нибудь, серьезно повредишь и не заметишь.
— Пару раз задел, — сказал он и хмуро посмотрел на руку. — И заметил, могу тебя уверить. Она все чувствует, только не работает. И не будет. — Он засмеялся. — Что, совесть замучила?
— Нет. Я думала отхлестать тебя кнутом, но ты бы ничего не почувствовал.
Он изучил ее нежную ручку.
— Для этого нужно больше мускулов, чем у тебя когда-нибудь будет. И ты никогда не будешь достаточно проворна, я увернусь и только посмеюсь.
Она подняла на него глаза.
— Ты будешь смеяться, даже если я сумею ударить. Ты будешь смеяться, если у тебя будет исполосована спина. Ты смеялся после моего выстрела?
— Пришлось, — весело ответил он, — потому что я потерял сознание. Смешно.
Это было смешно, понял он сейчас, глядя в холодную глубину серых глаз. Это было нелепо — возмущаться ею. Сцена в саду у Уоллингдонов была не ее затеей. Он начал подозревать, кто это устроил. Если его подозрение верно, то он вел себя не просто гадко, но непростительно глупо.
Он заслужил, чтобы в него стреляли. И она отлично это проделала. Вспоминая, он улыбнулся:
— Ты это великолепно проделала, Джесс, отдаю тебе должное.
— Признай — блестяще придумано и выполнено, — ответила она.
Он отвел глаза в сторону Ника и Гарри, которые с сонным видом изображали, что находятся в мире со всем миром.
— Было проделано очень хорошо, — сказал он. — Теперь я это понимаю. Красно-черный наряд, голос леди Макбет. — Дейн хохотнул. — При виде тебя мои отважные товарищи в ужасе разбежались — как дамочки на чаепитии при виде мыши. Может, стоило быть подстреленным ради этого зрелища? Шеллоуби, Гудридж в панике перед маленькой разъяренной феминой.
— Я не маленькая, — возразила Джессика. — Если ты такой неуклюжий остолоп, это не значит, что можешь делать из меня посмешище. К вашему сведению, милорд Голиаф, я выше среднего роста.
Он похлопал ее по руке:
— Не беспокойся, Джесс, я все равно на тебе женюсь и как-нибудь с этим справлюсь. Кстати, я купил доказательство.
Он сунул руку в глубокий карман кареты, нашарил сверток, и этого мгновения хватило, чтобы сердце у него тревожно забилось.
Он три часа выбирал подарок. Он скорее согласится быть растянутым на дыбе, чем вернется на Ладгейт-Хилл, дом тридцать два, и повторит эту треклятую процедуру. Пальцы сомкнулись на маленькой коробочке.
С бьющимся сердцем Дейн вытащил ее и неуклюже сунул Джессике в руки.
— Открой сама, — напряженно сказал он. — Одной рукой это дьявольски трудно.
Серые глаза метнулись к коробочке. Джессика ее открыла. Наступило короткое молчание. Он покрылся липким потом.
— О, — сказала она. — О, Дейн!
Беспомощная паника, слегка утихла.
— Мы же помолвлены, — натянуто сказал он. — Это обручальное кольцо.
Клерк задавал ему ужасные вопросы. Камень по дню рождения — Дейн понятия не имел, когда у нее день рождения. Камень под цвет глаз — нет такого камня, в природе не существует.
Подобострастный червяк даже осмелился предложить выложить ряд камней по начальным буквам послания: диамант — опал — рубин — опал — гранат — аметист — янтарь — «дорогая». Дейн чуть не лишился своего завтрака.
Наконец, когда он дошел до крайней степени отчаяния, наглядевшись на изумруды, аметисты, жемчуга, опалы, аквамарины и прочие чертовы камни, которые ювелир сможет вставить в кольцо… на последнем из тысячи обитых бархатом подносов Дейн его нашел.
Рубиновый кабошон, [Кабошон — драгоценный камень в форме сильно выпуклой линзы.] отполированный так чисто, что казался жидким, в окружении потрясающих бриллиантов.
Он сказал себе, что ему плевать, понравится ей кольцо или нет. В любом случае ей придется его носить.
Оказалось, гораздо легче притворяться, когда ее нет. Легче убеждать себя, что выбрал это кольцо просто потому, что оно лучше всех. Легче спрятать на черном пустыре сердца истинную причину: это дань, и символическое значение этой дани так же слащаво и сентиментально, как любые из предложений клерка ювелирной лавки.
Кроваво-красный камень для храброй девушки, которая пролила его кровь. А феерическое сверкание бриллиантов — потому что молнии сверкали, когда она в первый раз его поцеловала.
Джессика подняла глаза. Их застилал серебряный туман.
— Оно прекрасно, — тихо сказала она. — Спасибо. — Джессика сняла перчатку, вынула кольцо из коробочки. — Ты должен сам мне его надеть.
— Должен? — Дейн постарался, чтобы это прозвучало с отвращением. — Какая-то сентиментальная чушь!
— Никто не видит, — сказала она.
Он взял кольцо, надел ей на палец и отдернул руку, боясь, что она заметит дрожь.
Джессика поворачивала руку так и этак, и бриллианты переливались.
Она улыбнулась.
— Хорошо, что подходит, — сказал Дейн.
— Идеально подходит. — Она повернулась, чмокнула его в щеку и быстро вернулась на место. — Спасибо, Вельзевул, — очень тихо сказала она.
Его сердце болезненно сжалось. Он взял вожжи.
— Поехали отсюда, пока не началось гулянье. — Голосу него был очень сердитый. — Ник! Гарри! Можете прекратить играть в мертвецов.
Они могли играть во что угодно. Их тренировал цирковой наездник, они любили выступления, отзывались на еле заметные подсказки, которым Дейн битых три дня учился у их прежнего хозяина. И хотя он знал, как это делается, даже он иногда должен был напоминать себе, что они реагируют на определенное движение поводьями и на интонацию, а не слушаются слов.
Больше всего они любили ту роль, которую играли по дороге к Гайд-парку, и Дейн дал им играть всю обратную дорогу. Это отвлекло внимание нареченной от него к молитвам о том, чтобы живой доехать до дома тети Луизы.
Обеспечив Джессику занятием, Дейн на досуге собрался с мыслями и сложил два и два, что следовало бы сделать давным-давно.
Зрителей было шесть, как сказал Геррард.
Дейн постарался вспомнить лица. Ваутри, да, он выглядел потрясенным. Рувьер, человек, которого Дейн явно смутил. Два француза, которых он часто видел в «Двадцати восьми». И две француженки: одна из них — незнакомая, вторая — Изабель Каллон, самая злобная сплетница Парижа… и любимая подруга Френсиса Боумонта.
Что Джессика сказала той ночью? Что-то насчет того, что сплетни бы умерли, если бы она не ворвалась в его дом.
Но может, и не умерли бы, понял Дейн. Может быть, интерес публики к его отношениям с мисс Трент достиг безумных размеров потому, что кто-то лил воду на мельницу слухов. Кто-то постоянно раздувал сплетни и поощрял спорщиков, зная, что Вельзевул придет в ярость.
Все, что требовалось от Боумонта, — это обронить словечко в нужной компании. У Изабель Каллон, например. Ей много не надо, потому что она ненавидит Дейна. Потом, посеяв семена, Боумонт мог бы ретироваться в Англию и наслаждаться местью с безопасного расстояния. И до упаду смеяться, когда будут приходить письма от приятелей с описанием последних событий в драме «Дейн—Трент».
Когда такое подозрение возникло впервые, Дейн подумал, что оно притянуто за уши, что это продукт воспаленного ума.
Сейчас это выглядело убедительнее любых других объяснений. По крайней мере, этим объяснялось, почему пресыщенный Париж проявил небывалый интерес к стычке одного уродливого англичанина с одной красивой английской феминой.
Он посмотрел на Джессику.
Она пыталась игнорировать «пляску смерти» в исполнении Ника и Гарри, разглядывая обручальное кольцо. Она не надела перчатку, вертела рукой, и бриллианты вспыхивали радужным огнем.
Ей понравилось кольцо.
Она купила красную шелковую ночную рубашку с черной оборочкой. Для брачной ночи.
Она целовала и трогала его. И не возражала против того, чтобы он ее целовал и трогал.
Красавица и Чудовище. Так их назвал бы Боумонт, ядовитая гадина.
Через тринадцать дней Красавица станет маркизой Дейн. И ляжет в кровать к Чудовищу. Голая.
Тогда Дейн сделает то, о чем мечтает уже целую вечность. Тогда она станет его, и ни один мужчина к ней не притронется, потому что она будет принадлежать исключительно ему.
Правда, на то, во что ему обойдется это «эксклюзивное владение», он мог бы купить Португалию.
С другой стороны, она — экземпляр высшего качества.
Леди. Его леди.
И весьма возможно, что Дейн получил ее во владение именно благодаря подлому, развратному, трусливому, злобному Френсису Боумонту.
В таком случае, решил Дейн, будет бессмысленным делом, а также напрасной тратой энергии, которую лучше приберечь для брачной ночи, рвать Боумонта на части.
По сути, Дейну следует поблагодарить его. Но маркиз Дейн — не очень вежливый человек. Он решил, что этот олух не стоит того, чтобы о нем беспокоиться.